Site map 1Site map 2Site map 3Site map 4Site map 5Site map 6Site map 7Site map 8Site map 9Site map 10Site map 11Site map 12Site map 13Site map 14Site map 15Site map 16Site map 17Site map 18Site map 19Site map 20Site map 21Site map 22Site map 23Site map 24Site map 25Site map 26Site map 27Site map 28Site map 29Site map 30Site map 31Site map 32Site map 33Site map 34Site map 35Site map 36Site map 37Site map 38Site map 39Site map 40Site map 41Site map 42Site map 43Site map 44Site map 45Site map 46Site map 47Site map 48Site map 49Site map 50Site map 51Site map 52Site map 53Site map 54Site map 55Site map 56Site map 57Site map 58Site map 59Site map 60Site map 61Site map 62Site map 63Site map 64Site map 65Site map 66Site map 67Site map 68Site map 69Site map 70Site map 71Site map 72Site map 73Site map 74Site map 75Site map 76Site map 77Site map 78Site map 79Site map 80Site map 81Site map 82Site map 83Site map 84Site map 85Site map 86Site map 87Site map 88Site map 89Site map 90Site map 91Site map 92Site map 93Site map 94Site map 95Site map 96Site map 97Site map 98Site map 99Site map 100Site map 101Site map 102Site map 103Site map 104Site map 105Site map 106Site map 107Site map 108Site map 109Site map 110Site map 111Site map 112Site map 113Site map 114Site map 115Site map 116Site map 117Site map 118Site map 119Site map 120Site map 121Site map 122Site map 123Site map 124Site map 125Site map 126Site map 127Site map 128Site map 129Site map 130Site map 131Site map 132Site map 133Site map 134Site map 135Site map 136Site map 137Site map 138Site map 139Site map 140Site map 141Site map 142Site map 143Site map 144Site map 145Site map 146Site map 147Site map 148Site map 149Site map 150Site map 151Site map 152Site map 153Site map 154Site map 155Site map 156Site map 157Site map 158Site map 159Site map 160Site map 161Site map 162Site map 163Site map 164Site map 165Site map 166Site map 167Site map 168Site map 169Site map 170Site map 171Site map 172Site map 173Site map 174Site map 175Site map 176Site map 177Site map 178Site map 179Site map 180Site map 181Site map 182Site map 183Site map 184Site map 185Site map 186Site map 187Site map 188Site map 189Site map 190Site map 191Site map 192Site map 193Site map 194Site map 195Site map 196Site map 197Site map 198Site map 199Site map 200Site map 201Site map 202Site map 203Site map 204Site map 205Site map 206Site map 207Site map 208Site map 209Site map 210Site map 211Site map 212Site map 213Site map 214Site map 215Site map 216Site map 217Site map 218Site map 219Site map 220Site map 221Site map 222Site map 223Site map 224Site map 225Site map 226Site map 227Site map 228Site map 229Site map 230Site map 231Site map 232Site map 233Site map 234Site map 235Site map 236Site map 237Site map 238Site map 239Site map 240Site map 241Site map 242Site map 243Site map 244Site map 245Site map 246Site map 247Site map 248Site map 249Site map 250Site map 251Site map 252Site map 253Site map 254Site map 255Site map 256Site map 257Site map 258Site map 259Site map 260Site map 261Site map 262Site map 263Site map 264Site map 265Site map 266Site map 267Site map 268Site map 269Site map 270Site map 271Site map 272Site map 273Site map 274Site map 275Site map 276Site map 277Site map 278Site map 279Site map 280Site map 281Site map 282Site map 283Site map 284Site map 285Site map 286Site map 287Site map 288Site map 289Site map 290Site map 291Site map 292Site map 293Site map 294Site map 295Site map 296Site map 297Site map 298Site map 299Site map 300Site map 301Site map 302Site map 303Site map 304Site map 305Site map 306Site map 307Site map 308Site map 309Site map 310Site map 311Site map 312Site map 313Site map 314Site map 315Site map 316Site map 317Site map 318Site map 319Site map 320Site map 321Site map 322Site map 323Site map 324Site map 325Site map 326Site map 327Site map 328Site map 329Site map 330Site map 331Site map 332Site map 333Site map 334Site map 335Site map 336Site map 337Site map 338Site map 339Site map 340Site map 341Site map 342Site map 343Site map 344Site map 345Site map 346Site map 347Site map 348Site map 349Site map 350Site map 351Site map 352Site map 353Site map 354Site map 355Site map 356Site map 357Site map 358Site map 359Site map 360Site map 361Site map 362Site map 363Site map 364Site map 365Site map 366Site map 367Site map 368Site map 369Site map 370Site map 371
english


 
 

О нас | О проекте | Как вступить в проект? | Подписка

 

Разделы сайта

Новости Армии


Вооружение

Поиск
в новостях:  
в статьях:  
в оружии и гр. тех.:  
в видео:  
в фото:  
в файлах:  
Реклама

Артиллеристы
Отправить другу

Лукинов Михаил Иванович (лейтенант). Великая Отечественная Война. Часть IV.

В начале нашего пути произошло событие. Поезд шел через лес, когда мы услышали винтовочные выстрела. Резко затормозив, поезд остановился. Вдоль эшелона с руганью забегали конвойные солдаты. Через некоторое время раздался одинокий винтовочный выстрел, и поезд тронулся дальше. Позже мы узнали, что в одном из вагонов пленные прорезали в полу отверстие. Несколько человек успели через это отверстие выскочить на ходу поезда прежде, чем часовой, находящийся в тамбуре хвостового вагона, поднял стрельбу. Оставшихся в этом вагоне обыскали. У одного пленного нашли нож. Его вывели из вагона и застрелили. Этот одиночный выстрел мы и слышали. Мы восхищались этими отважными людьми, завидовали им и желали удачи.

Мы не знали, куда нас везут. Чтобы понять это, мы на куске фанеры по памяти вычертили огрызком карандаша карту Польши и Германии. По названиям встречных городов старались изобразить наш маршрут. Постепенно мы стали понимать, что нас через Польшу везут на юго-запад Германии. Один или два раза в день на какой-либо большой станции нас выводили кормить. Здесь в наши котелки черпаком вливали какую-то баланду. Чтобы только мы не умерли с голоду. Когда нас выводили, то вагон в это время обыскивали. Я видел, как немецкий солдат, найдя нашу "карту", показал ее унтеру, и слышал, как тот сказал, что "эти свиньи тоже что-то соображают". Запомнилась станция Волковысск. Здесь немецкий повар, раздававший баланду, действовал "избирательно". Если пленный был блондин, он вливал ему полный черпак. Если брюнет, тол полчерпака, а то и совсем чуть-чуть. Я был в то время темный шатен, так мне тоже достался неполный черпак. Вот расовая теория в действии, как понимал ее повар немец.

Наш поезд часто стоял на станциях или просто на перегонах. Однажды рядом с нами встал эшелон с итальянской воинской частью, которую везли на восток. Итальянские солдаты раздвинули дверь своего вагона в нашу сторону и что-то говорили нам дружелюбно. Мы тоже из окошка махали им приветливо. Потом итальянцы устроили нам концерт, играя на мандолине и гитаре. Было ясно, что они не чувствовали вражды к советской стране, против которой их везли воевать. Наоборот, они испытывали к нам дружеские чувства. Концерт прервал итальянский офицер, который закричал на солдат и, видимо, приказал им закрыть дверь. Через плечо у него была надета голубая лента, вероятно, это был дежурный по эшелону. Мы видели, как из итальянского эшелона выводили поить мулов-осликов с длинными ушами. Ведра у итальянцев были из прозрачной пластмассы, что мы в то время видели впервые.

Нас провезли через Польшу. Мы увидели кусочек Варшавы. На балконах домов были вывешены флаги с фашистской свастикой. Но поезд быстро нырнул в какие-то туннели. Здесь, остерегаясь и оглядываясь, к нашему вагону подошел поляк железнодорожник и спросил, где мы попали в плен. До Варшавы польские деревни были бедные. Бревенчатые избы были крыты соломой. За Варшавой "началась Европа": чистенькие кирпичные домики под черепичными кровлями. Потом Германия. Среди множества станций и городов запомнился Хемниц.

Помню, как поздно вечером, когда было уже темно, наш эшелон стоял на маленькой немецкой станции. Мы уже спали, завернувшись в шинели, сидя и лежа на полу вагона, в страшной тесноте. Было слышно, как рядом по платформе гуляли люди, раздавался женский смех. Чуть слышна была музыка. Теплый ветер доносил запахи летних трав. Все это было совсем рядом и вместе с тем так далеко от нас, заключенных и запертых в тюрьме на колесах.

И вот через шесть дней пути, 30го сентября 1942 года, конечный пункт путешествия. Городок Мюнсинген в юго-западной части Германии. Мы были так измучены этой дорогой и истощены от голода, что еле двигались. Но оказывается, нам еще повезло. Те, кто прибыл раньше нас, рассказали, что их эшелон в пути был более 10ти дней, причем товарные вагоны были набиты людьми так, что большую часть суток они были принуждены стоять. Их не выводили из вагонов и почти не кормили. А по прибытии устроили "спектакль": их, голодных, измученных, обросших и грязных, выстроили на перроне для показа какому-то важному немецкому генералу. Тот, осмотрев, пленных, сказал: "И эти люди хотели навязать нам, немцам, свою культуру?"

Маленький средневековый Мюнсинген с его готическими фахверковыми домиками с остроконечными черепичными крышами казался сказочной декорацией к опере "Фауст". Все это было бы интересно, если бы не было так печально. В унисон старинной архитектуре здесь, на железнодорожной станции, мы увидели сцену из прошлого. К станции подъехала коляска, запряженная двумя сытыми лошадьми и управляемая кучером в позументах. В коляске сидела важная старая дама, которая по-хозяйски рассматривала нас в двойной лорнет. Как мы узнали после, это была владелица имения, явившаяся за получением своей доли "восточных рабочих".

Городок был действительно сказочным, средневековым. Казалось, что из любого дома может выйти житель в оперной одежде и запеть соответствующую арию. Но лагерь на окраине города, куда нас привели, был далеко не оперным. Это были грязные казармы, зараженные клопами и окутанные колючей проволокой. Здесь был ужасный голод. Кормили какой-то баландой из недоваренной сырой капусты и на день давали кусочек черного хлеба, красного от содержащейся в нем свеклы. Всем заправляли какие-то предатели, украинские и русские полицаи уголовного типа. Для своей потехи они ежедневные избиения несчастных пленных. Для этого раздавали только половину котла баланды, а затем объявляли, что желающие могут получить "добавку". Обезумевшие от голода люди бросались к котлу. Возникала свалка, и тут полицаи начинали нещадно избивать всех заранее приготовленными длинными палками. Я натер себе ноги деревянными колодками и мечтал достать себе хоть какую-нибудь обувь. С этой просьбой я обратился к одному из полицаев, который вел себя приличнее, чем его товарищи-бандиты. У меня чудом сохранились двое наручных часов, одни из которых я предложил в обмен на обувь. За часы этот полицай достал мне старые кожаные солдатские ботинки с лопнувшими подметками. Но и такой обуви я был несказанно рад.

Здесь на каждого из нас завели особую зеленую карточку с анкетными данными. Там указывался рост, цвет волос и глаз, как звали родителей, их национальность. Придирчиво искали, нет ли среди нас людей хотя бы с частичкой еврейской или цыганской крови. Такие люди подлежали уничтожению. К карточкам приклеивали фотографии, снятые в профиль и фас, а также снимали отпечатки пальцах. Вероятно, все, как в немецких тюрьмах. Каждому на шею повесили алюминиевую прямоугольную пластинку на шнурке. На ней был выбит пятизначный номер пленного и номер лагеря ("Сталаг 5а"). Пластинка была двойной, разделенной пополам рядом отверстий. В случае смерти пленного пластинку разламывали пополам по отверстиям. Одна часть оставалась на шее трупа, а другая оставалась для отчета. Все было предусмотрено с немецкой точностью. Надо сказать, что немецкие солдаты тоже носили на шее на шнурках двойные пластинки с номером. Но у них пластинки были овальные, блестящие. Позднее у тех, кто пошел в РОА (т.е. во "власовскую", изменническую армию), прямоугольные пластинки заменяли на овальные. Поэтому мы тщательно сохраняли свои прямоугольные пластинки как доказательство, что мы не были во власовских формированиях.

От ужасного питания в этом лагере мы стали страдать поносами. Даже ночью приходилось несколько раз вставать и шествовать в туалет, расположенный далеко от бараков. Как-то ночью я шел по этой дорожке. Вдруг путь мне преградил часовой, низенький толстый немец, один из тех, которые несли охрану внутри лагеря. Я остановился и невольно спросил: "Was wollen Sie?" (Что Вы хотите?) Тот грязно выругался, и для продолжения пути мне пришлось обойти его. Когда я возвращался, то услышал, как этот часовой говорил другому: "Как тебе это нравится? Эти свиньи еще позволяют себе спрашивать, что мы хотим! Да мы хотим, чтобы все подохли!"

После того, как нас "зарегистрировали" как заключенных и повесили нам номера на шеи, стали распределять по командам для отправки на различные участки работ. Все хотели поскорее вырваться из этого проклятого голодного лагеря. Некоторые мечтали попасть на сахарные заводы, где можно было бы насытиться хотя бы сырой свеклой. При распределении наша четверка держалась вместе, и мы попали в одну команду, состоявшую человек из тридцати. Считалось. Что это офицерская команда, хотя офицеров в ней набиралось едва ли половина. Остальные были солдаты и сержанты, полагавшие, что они попадут в лучшие условия. Ведь документы у нас были отобраны и уничтожены.

И вот 16 октября 1942 нашу команду вывели из лагеря и, посадив в товарный вагон, куда-то повезли под конвоем. Мы были рады и этому, так как полагали, что хуже, чем в Мюнсингене, нигде не будет. На следующий день нас высадили на маленькой станции Лорх, километрах в 35 восточнее города Штутгарт. Около станции был небольшой городок, носивший то же название, а за городом, близ железной дороги, стоял сборный деревянный барак, огражденный колючей проволокой. Над бараком был большой рекламный щит с немецкой надписью: "Фирма Лутц, строительные работы выше и ниже уровня земли". За бараком протекала маленькая речка Ремс, которая, как мы потом узнали, несла свои воды далеко на запад, к Рейну. По другую сторону железной дороги возвышались холмистая гряда и стены какого-то монастыря.

Деревянный барак был разделен перегородкой на две половины. Одна для пленных, другая для конвойной команды. На половине для пленных окна были закрыты железными решетками и деревянными ставнями. Вдоль стен стояли ряды двухэтажных железных коек с бумажными тюфяками, набитыми соломой. Каждая койка застилалась двумя ветхими байковыми одеялами, одно из которых служило постельным бельем, другое - собственно одеялом. Посреди комнаты находилась маленькая железная печь. Стояли длинные деревянные столы и скамьи. На стене висело объявление, напечатанное на пишущей машинке на русском языке (но очень безграмотно). Там перечислялись действия, воспрещенные для пленных. Начиналось оно параграфом: "всякий пленный, поднявший руку на германца, будет застрелен на месте". И другие пункты в таком же духе.

На другой, немецкой, половине барака, предназначенного для конвойной команды (унтер-офицер и четыре солдата-вахмана), было просторно, тепло и светло. Там была чугунная печь, однорядные койки с чистым бельем и теплыми одеялами, столы, стулья, шкафы, пирамиды для винтовок и радиоприемник. Зимой, когда на крыше нашей части барака лежал снег, на той части крыши, где жили немцы, снега не было. В холодные дни там постоянно топилась печь. На двери, разделяющей обе половины барака, с нашей стороны была надпись по-немецки: "Вход воспрещен". Мы туда и не ходили. В одной ограде с нашим бараком была дворовая уборная и "вашераум" (комната, где мы умывались, мылись и стирали наше белье). На крыше этого сооружения стоял резервуар, в который автоматически, электронасосом, подавалась вода из речки. Сначала мы мылись каждую неделю. Потом приехал какой-то начальник, накричал на нашего унтера, и мы стали мыться через две недели. Нас выдали темную одежду, на которой белой масляной краской через трафарет были нарисованы две большие буквы "SU" (т.е. Совьет Юнион - Советский Союз). Буквы украшали правое колено, левую часть груди, правую лопатку спины и пилотку. В такой одежде "потеряться" было невозможно. На ноги для работы были башмаки на толстой деревянной подошве, закругленной спереди и сзади. Судя по гербам на пуговицах, одежда была военная, трофейная - чехословацкая, французская - окрашенная немцами в темный сине-зеленый цвет.

Нас поднимали в шесть утра. Двое дежурных с вахманом брали бачок и шли с тележкой в ближайший "гастхаус", где для нас варили баланду из зелени. Хозяином "гастхауза" был толстый немец Бромер. В это время мы убирали постели и барак. Потом дверь барака отпирали, и мы шли в "вашераум" умываться и надевать хранящиеся там брюки и башмаки. Привозили бачок с баландой и небольшие хлебцы с суррогатом. Каждый хлебец для двоих. Его резали пополам и даже взвешивали на самодельных коромысловых деревянных весах, чтобы половинки были одинаковыми. Этот кусочек хлеба выдавался на весь день. Потом на работу. Если не далеко, то пешком в строю. Если далеко, то в товарном вагоне, который прицепляли к проходящему поезду. В бараке разрешалось оставаться двум человекам, которые заявляли, что они больны. Здесь мы придерживались негласной очереди. Серьезных больных отправляли к врачу и далее в госпиталь в "Сталаг №5" в город Людвигсбург. Туда соглашались ехать неохотно, там было очень голодно. А нас все же кормили лучше, т.к. считалось, что мы заняты на тяжелой работе. Мы работали по 10-12 часов в сутки. Снимали старые рельсы и шпалы, насыпали на полотно дороги свежий щебень, укладывали на него новые шпалы, прибалчивали к шпалам рельсы. Потом уплотняли щебень под шпалами, подбивая его тупыми концами кирок. Для этого на шпалу вставало четыре человека, которые забивали щебень с противоположных сторон. Мастер проверял степень уплотнения щебенки под шпалой, ударяя под шпалу острой киркой. Особенно тяжело было специальными клещами "цангами" переносить рельсы. Тяжело было также таскать пропитанные шпалы, грузить и разгружать гранитный щебень.

Представителем фирмы "Лутц" и начальником работ был сухощавый энергичный человек, немецкий чех, которого все звали просто "Мастер". Настоящее его имя было неизвестно, и он, видимо, находил нужным его скрывать. Ребята прозвали его "Рива", потому что он часто употреблял это слово. По-швабски оно означало (вместе с другим глаголом) "класть" или "кидать что-либо в сторону". В любое время года он носил рыжую лохматую шляпу, а в петлице одежды технический значок: зубчатое колесо, в центре которого была фашистская свастика. Начинали и кончали работы мы по свистку, который давал Рива. Во время работы он часто кричал на нас: "Лёс, лёс! (т.е. Давай, давай!)". И даже когда до окончания рабочего дня оставались одна-две минуты, и он уже вынимал из кармана часы и свисток, он все равно кричал: "Лёс, лёс!" Он не допускал никакой фамильярности, никаких шуток, был сух и требовал хорошее качество работы. Вместе с тем он был и опасен, т.к. будучи чехом, немного понимал русский язык, хотя и скрывал это. Ребята, которые сначала думали, что Рива немец и не понимает по-русски, отвечали русскими ругательствами на его приказания. Мне потом приходилось защищать ребят, доказывая Риве, что он не так понял, и что эти слова имеют совсем другой смысл и т.д.

Весь наш день проходил в работе на железной дороге. Жарило ли солнце, поливал ли дождь, стучали ли зубы от зимнего холода, при любой погоде мы обязаны были работать. На наше счастье климат в южной Германии был сравнительно мягкий. Осенью и в начале зимы вплоть до Нового года с Атлантики шли тучи, и часто поливали дожди. В январе, феврале выпадал снег, наступала сухая холодная зима. Но снег лежал не более месяца, а то и еще меньше. Днем было тепло, светило солнце, и даже временами летали комары. Немки открывали в домах окна, вытряхивали перины. Но в 4-5 часов дня, когда солнце уходило куда-то за Альпы, становилось холоднее. Немки закрывали окна. Ночью шпалы покрывались изморозью. А в марте уже наступала весна.

Вероятно, нам повезло, что по характеру работы мы целые дни проводили на воздухе. Ведь многие пленные попадали на работы в угольные или соляные шахты, на военные заводы, расположенные под землей, где они не видели белого света. Я не говорю уже о тех, которые были направлены на строительство секретных объектов, после окончания которых пленных уничтожали как опасных свидетелей. С нами вместе работало несколько рабочих немцев и итальянцев, непригодных к военной службе, с какими-либо физическими или психическими недостатками. Среди итальянцев старик Садорий родом из Сицилии, проработавший всю жизнь в Германии. Я спросил его, зачем он покинул такую прекрасную родину. Он ответил, что бедному человеку и в прекрасной стране плохо. И говорил, что он такой же пленный, как и мы. Помощником мастера был усатый, тяжеловесный и тупой немец, ненавидящий нас. Ребята, которые всем давали прозвища, звали его "волкодав". Я уклонялся от общения с этим идиотом, но он почему-то любил обращаться ко мне с восхвалением немецких побед. Когда однажды он сказал мне, что немецкая техника выше русской, я не выдержал и ответил, что этот вопрос решит война. Он разозлился и погрозил мне кулаком. Как-то из проходящего поезда кинули в нас тяжелым деревянным сиденьем. Метили в пленных, а попали в "волкодава". Он страшно ругался, а мы все были очень довольны. Вечером, когда мы возвращался после работы, перед входом в барак нас обыскивали, но не очень тщательно. Кто-нибудь из нас обязательно приносил свежую немецкую газету, подобранную на железной дороге, с последней фронтовой сводкой, которую потом для перевода вручали мне. Мы шли умываться в "вашераум", где оставляли на ночь ботинки и брюки, обували деревянные сабо и ужинали в бараке вечерней баландой. Затем дежурный вносил в барак помойное ведро, "парашу", и двери барака немцы запирали до утра, а во двор выпускалась сторожевая собака. Тюрьма!

В первые дни работы на железной дороге я стал пытаться разговаривать с немецкими рабочими. Они стали смеяться. "Разве я говорю неправильно?" "Ты правильно говоришь, да только так говорят только важные господа. У нас говорят проще". Потом спросили, что я делал там у себя, в России. Я не захотел говорить, что я инженер, в немецком определении даже "диплом-инженер", потому что просто инженером они называют техников. Сказал, что работал чертежником. Они усомнились: "А ну вот начерти болт с гайкой". На куске фанеры мелом я быстро начертил болт с нарезкой и гайку со срезанными углами. Рабочие были удивлены. Один из них сказал: "Он не врет. Он действительно чертежник. Он господин". Это было, конечно, и смешно, и грустно.

Нас конвоировали немецкие солдаты, которые назывались "вахманами", т.е. несущими караульную вахту. Время от времени они менялись, т.к. отбывали у нас срок выздоровления после госпиталя и перед отправкой на фронт. Разными были эти солдаты и по-разному они относились к нам. Молодые были больше отравлены нацистской пропагандой, и, видя в нас врагов, обращались с нами жестоко. Другие, более пожилого возраста, уже хлебнувшие горя в жизни и на фронте, видели в нас таких же солдат, как и они сами, и относились к нам просто, без озлобления. Попадались и отдельные звери, которые пользовались возможностью безнаказанно избивать пленных. Однажды в караульную команду прибыл солдат садист, который по малейшему поводу стал царапать ногтями нам лица до крови. Я пожаловался начальнику команды, унтеру. Унтер стал кричать на меня, что на фронте сейчас проливается больше крови, и никто на это не жалуется. Но, видимо, он сделал внушение этому зверю, и тот перестал давать волю своим лапам. Немцы видели в пленных прежде всего рабочий скот, пригодный для тяжелой работы, и выводить побоями нас из рабочего состояния им самим было не выгодно. Были и другие соображения. Нести службу в караульной команде в тылу было значительно лучше, чем воевать на фронте, а поэтому немцы дорожили этим местом службы. Они знали, что при жалобе майору, начальнику гарнизона, который иногда захаживал к нам, любого солдата могут сразу отправить на фронт. Но не из сочувствия к нам, а просто потому, что фронт требовал пополнения.

Немцы боялись друг друга. Унтер боялся начальника гарнизона, солдаты боялись унтера и друг друга. Когда во время работы на дороге с нами оставался один вахман, то он не подгонял нас, а подчас и дружелюбно беседовал. А когда их было двое, даже тех, которые поодиночке хорошо относились к нам, то они обязательно орали на нас, подгоняя в работе, как бы показывая друг другу свою ревностную службу. Среди конвойных солдат иногда попадались и претендующие на интеллигентность. Один из них держался очень высокомерно. Вместе с тем был подчас и жестоким. Мне сказал с гордостью, что окончил "гимназиум". Спрашивал меня с видом экзаменатора, каких выдающихся немцев я знаю. Когда в числе поэтов я назвал Генриха Гейне, он с презрением поправил, что среди немцев такого поэта не было. Я в свою очередь спросил его, кого из русских писателей он знает. "Граф Лео Толстой и Достоевский - русская душа". А слыхал ли он о Пушкине? "Пушкин, Пушкин, - переспросил немец, делая ударение на последний слог. - А кто он был, националист или интернационалист?" Я даже затруднился ответить на такой вопрос и сказал, что он был просто великий русский поэт. "Значит, националист", - решил немец. И добавил высокомерно: "Если бы он был великим, то я знал бы о нем". Другой солдат был студентом, учебу которого прервала война. В разговоре со мной он сказал: "Я нейтрален. Я не за вас и не против вас. Но я все же считаю, что с вами поступают слишком гуманно". Не правда ли, хорошо нейтралист!

Одного товарища из нашей дружеской четверки мы все же потеряли. Во время работы один из вахманов за что-то придрался к Борису Смирнову и ударил его. Борис в виде протеста демонстративно прекратил работу. Через некоторое время я нашел возможность подойти к нему и тихо сказал: "Надо перетерпеть и выжить, Борис. Начинай работать, иначе это может плохо кончиться". Он ответил: "Теперь уже поздно. Пусть будет, что будет". Его увели и куда-то отправили. Больше мы его не видели. Это случилось в конце 1942 года. Позже, в 1944 году, когда обстановка на фронтах изменилась в нашу пользу, и наша команда сплотилась, мы осмелели. Если кого-либо из нас на работе обижали, мы все одновременно на некоторое время прекращали работу, несмотря на крики и угрозы немцев.

За свою работу у фирмы "Лутц" мы даже получали "зарплату". В конце месяца мастер выдавал нам по десятку пфеннигов, на которые можно было купить в "гастхаузе" у толстого Бромера бутылку газированной воды или коробку зубного порошка или лезвие для безопасной бритвы. Раза два мы складывались и на всю нашу месячную зарплату покупали у того же Бромера мешок вареной картошки, и каждому доставалась миска еды. Сначала зарплата выдавалась в виде специальных купонов, предназначенных только для военнопленных. Потом купоны было приказано сдать, и нам стали платить алюминиевыми пфеннигами. Но платили не всем одинаково. Мастер внимательно следил за нами, и кто работал лучше, тот и получал на несколько грошей больше.

В представленой статье изложена точка зрения автора, ее написавшего, и не имеет никакого прямого отношения к точке зрения ведущего раздела. Данная информация представлена как исторические материалы. Мы не несем ответственность за поступки посетителей сайта после прочтения статьи. Данная статья получена из открытых источников и опубликована в информационных целях. В случае неосознанного нарушения авторских прав информация будет убрана после получения соответсвующей просьбы от авторов или издателей в письменном виде.

e-mail друга: Ваше имя:


< 2017 Сегодня < Июн >
ПнВтСрЧтПтСбВс
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  
Сотрудничество
Реклама на сайте




Реклама