Site map 1Site map 2Site map 3Site map 4Site map 5Site map 6Site map 7Site map 8Site map 9Site map 10Site map 11Site map 12Site map 13Site map 14Site map 15Site map 16Site map 17Site map 18Site map 19Site map 20Site map 21Site map 22Site map 23Site map 24Site map 25Site map 26Site map 27Site map 28Site map 29Site map 30Site map 31Site map 32Site map 33Site map 34Site map 35Site map 36Site map 37Site map 38Site map 39Site map 40Site map 41Site map 42Site map 43Site map 44Site map 45Site map 46Site map 47Site map 48Site map 49Site map 50Site map 51Site map 52Site map 53Site map 54Site map 55Site map 56Site map 57Site map 58Site map 59Site map 60Site map 61Site map 62Site map 63Site map 64Site map 65Site map 66Site map 67Site map 68Site map 69Site map 70Site map 71Site map 72Site map 73Site map 74Site map 75Site map 76Site map 77Site map 78Site map 79Site map 80Site map 81Site map 82Site map 83Site map 84Site map 85Site map 86Site map 87Site map 88Site map 89Site map 90Site map 91Site map 92Site map 93Site map 94Site map 95Site map 96Site map 97Site map 98Site map 99Site map 100Site map 101Site map 102Site map 103Site map 104Site map 105Site map 106Site map 107Site map 108Site map 109Site map 110Site map 111Site map 112Site map 113Site map 114Site map 115Site map 116Site map 117Site map 118Site map 119Site map 120Site map 121Site map 122Site map 123Site map 124Site map 125Site map 126Site map 127Site map 128Site map 129Site map 130Site map 131Site map 132Site map 133Site map 134Site map 135Site map 136Site map 137Site map 138Site map 139Site map 140Site map 141Site map 142Site map 143Site map 144Site map 145Site map 146Site map 147Site map 148Site map 149Site map 150Site map 151Site map 152Site map 153Site map 154Site map 155Site map 156Site map 157Site map 158Site map 159Site map 160Site map 161Site map 162Site map 163Site map 164Site map 165Site map 166Site map 167Site map 168Site map 169Site map 170Site map 171Site map 172Site map 173Site map 174Site map 175Site map 176Site map 177Site map 178Site map 179Site map 180Site map 181Site map 182Site map 183Site map 184Site map 185Site map 186Site map 187Site map 188Site map 189Site map 190Site map 191Site map 192Site map 193Site map 194Site map 195Site map 196Site map 197Site map 198Site map 199Site map 200Site map 201Site map 202Site map 203Site map 204Site map 205Site map 206Site map 207Site map 208Site map 209Site map 210Site map 211Site map 212Site map 213Site map 214Site map 215Site map 216Site map 217Site map 218Site map 219Site map 220Site map 221Site map 222Site map 223Site map 224Site map 225Site map 226Site map 227Site map 228Site map 229Site map 230Site map 231Site map 232Site map 233Site map 234Site map 235Site map 236Site map 237Site map 238Site map 239Site map 240Site map 241Site map 242Site map 243Site map 244Site map 245Site map 246Site map 247Site map 248Site map 249Site map 250Site map 251Site map 252Site map 253Site map 254Site map 255Site map 256Site map 257Site map 258Site map 259Site map 260Site map 261Site map 262Site map 263Site map 264Site map 265Site map 266Site map 267Site map 268Site map 269Site map 270Site map 271Site map 272Site map 273Site map 274Site map 275Site map 276Site map 277Site map 278Site map 279Site map 280Site map 281Site map 282Site map 283Site map 284Site map 285Site map 286Site map 287Site map 288Site map 289Site map 290Site map 291Site map 292Site map 293Site map 294Site map 295Site map 296Site map 297Site map 298Site map 299Site map 300Site map 301Site map 302Site map 303Site map 304Site map 305Site map 306Site map 307Site map 308Site map 309Site map 310Site map 311Site map 312Site map 313Site map 314Site map 315Site map 316Site map 317Site map 318Site map 319Site map 320Site map 321Site map 322Site map 323Site map 324Site map 325Site map 326Site map 327Site map 328Site map 329Site map 330Site map 331Site map 332Site map 333Site map 334Site map 335Site map 336Site map 337Site map 338Site map 339Site map 340Site map 341Site map 342Site map 343Site map 344Site map 345Site map 346Site map 347Site map 348Site map 349Site map 350Site map 351Site map 352Site map 353Site map 354Site map 355Site map 356Site map 357Site map 358Site map 359Site map 360Site map 361Site map 362Site map 363Site map 364Site map 365Site map 366Site map 367Site map 368Site map 369Site map 370Site map 371
english


 
 

О нас | О проекте | Как вступить в проект? | Подписка

 

Разделы сайта

Новости Армии


Вооружение

Поиск
в новостях:  
в статьях:  
в оружии и гр. тех.:  
в видео:  
в фото:  
в файлах:  
Реклама

Артиллеристы
Отправить другу

Лукинов Михаил Иванович (лейтенант). Польский поход.

Польско-финские события 1939-1940 годов мало освещены в истории и литературе. Они были как бы затемнены грандиозностью, последовавшей за ними, Отечественной войной. Однако заключение договора о ненападении с гитлеровской Германией, временное уничтожение и раздел панской Польши, а также война с Финляндией были такими событиями, которые нельзя забыть.

Автору этих строк выпала честь принимать непосредственное участие как в польском походе, так и в боевых действиях против белофиннов, и он взял на себя смелость описать все, что при этом пережил, испытал и увидел.

Был неспокойный 1939 год. В Европе шла война, которая грозилась придвинуться и к нашим границам. Мне было всего 32 года, и в качестве офицера запаса могли вызвать в армию в любой день. Но как-то не хотелось верить, что война будет. Я работал, как обычно, в качестве инженера в своем институте Росстромпроект, составляя проекты заводов строительных материалов. В конце лета 1939 года мне был обещан отпуск, который я собирался провести на юге, на берегу ласкового Черного моря. Но все разрушила повестка из военкомата: "Явиться с вещами". Это был удар. Я бросился в наш Баумановский райвоенкомат и стал просить разрешения сначала отгулять отпуск, а потом уже "явиться с вещами". Мне сказали сурово: "Какой тут отпуск? Вы мобилизованы. Неужели вы не знаете, что война начинается?!" Какая война? С кем? Непонятно. На следующий день "с вещами" я уже ехал в поезде "Москва-Киев".

В это время поезда двигались сравнительно медленно, вели их паровые локомотивы. Вагоны были оборудованы трехрядными деревянными полками, выкрашенными зеленой масляной краской. На станциях пассажиры выбегали за кипятком с жестяными чайниками, а отправление поездам давали ударами вручную в колокол. Недавние, но уже архаичные времена.


Лукинов М.И. Январь, 1939.

Вагон был переполнен, и чтобы поспать, мне пришлось забраться на третью вещевую полку и даже привязаться к трубе отопления ремнем, чтобы не слететь при качке. Из Киева нас, группу командиров, направили в Белую Церковь, знакомую по пушкинской "Полтаве". Но мы не нашли там "тихой украинской ночи". Наоборот, шла страшная суета. Из приписного состава украинских "дядьков" спешно формировалась стрелковая (т.е. пехотная) дивизия. Меня, как артиллериста, направили в полковую батарею 306го стрелкового полка. Артиллериста, и в пехотный полк! Это было тяжело, но что поделаешь? Пришлось спарывать черные петлицы с гимнастерки и пришивать красные, хоть и со скрещенными пушками. В батарее было девять офицеров, кроме меня, резервиста, все кадровые, и первое время для меня не было даже определенной должности. Был нечто вроде адъютанта при комбате. В это

время средний командный состав в армии не отличался высокой культурой. Даже лица со средним образованием были среди них редкостью. Это были люди, которые остались на сверхурочную службу, служили по несколько лет, которых на разных курсах и сборах обучили стрельбе из орудий с открытых и закрытых позиций. А общие воинские порядки и дисциплину они знали крепко. В общем, это были компанейские, неплохие ребята, в основном младшие лейтенанты. Увидев, что я хоть и с двумя кубиками (лейтенанта) на петлицах, но "не задавака", они приняли меня в свою семью. Комбат был из той же породы, но уже с тремя "кубарями" (т.е. старший лейтенант). Чтобы изобразить из себя начальника, он важничал и вел себя отчужденно. Физиономия у него была непроницаемая, лошадиная, всегда каменная, сильно испорченная оспой. Какой-либо фамильярности он страшно опасался, так как видел в этом подрыв дисциплины. Ко мне он относился настороженно, видя во мне "чужака", да к тому же еще с образованием. Был и начальник артиллерии полка, в ведении которого были и наши пушечная и минометная батареи. Этот был ко мне более благосклонен. Мы получили пушки 76го калибра, но короткоствольные, образца 1927 года, которые перевозились двумя парами лошадей: корень и унос. Получили и конский состав. Мне досталась огромная серая верховая лошадь Кукла. Начали формировать взвода, выезжали в поле, производили учебные стрельбы, учили солдат. Полковой командир нас очень торопил, все делалось наскоро, наспех. Мы еще не окончили формирование, когда получили приказ о выходе в поход. Прозвучала знакомая команда: "В походную колонну! Взводоуправление вперед! Шагом марш!" И мы двинулись. Куда? Зачем? Про то знало начальство. А может быть, и оно не знало? Вскоре мы поняли, что нас ведут на запад, к польской границе.

Между тем политические события развивались. Германия напала на Польшу и захватила основные польские земли. Наше правительство заключило с Германией пакт о ненападении. Молотов в своей известной речи назвал Польшу "уродливым детищем Версальского договора". А западную Украину и Западную Белоруссию, некогда захваченные панской Польшей, решено было освободить. Советские войска надо было быстро бросить вперед к разделительной демокрационной линии с Германией. К этому времени мы были уже подтянуты к польской территории; и вот, поднятые по тревоге, начали переходить эту, теперь уже бывшую, границу.

Впереди прошли пехотные части нашего полка, а за ними и мы повезли свои орудия. Помню поваленный на землю полосатый пограничный столб с польским орлом, пограничное польское село с белыми аккуратными домами какой-то непривычной средневековой архитектуры, с костелом. Поляки сумрачно и выжидательно смотрели на наше вторжение. В самом деле, что они думали?

За чистеньким пограничным польским селом, явно, "витриной", лежали грязные дороги и бедные украинские деревни с соломенными крышами и босыми крестьянами. Плохо жили украинцы под панским гнетом. Обо всем об этом мы узнали подробнее позже, когда были расквартированы на постой в украинском селе. Итак, мы продвигались по бывшей польской земле на запад. Первая ночевка. Бедная украинская хата: земляной пол, грязь, тараканы, полуголые детишки. Я стал разговаривать с одной маленькой девчуркой лет десяти и, порывшись в карманах, подарил ей двугривенный на память. Она была поражена такому богатому подарку и закричала: "Мамо, я имаю двадцать грошей!" Такую сумму она, видимо, держала в руках впервые в жизни.

Вскоре поступил приказ весь пеший состав полка посадить в автомашины и спешно бросить к демокрационной линии, разрезающей Польшу пополам. Конный транспорт, обозы и пушки должны были продолжать марш своим ходом. Из пеших батарейцев сформировали отряд, который должен был ехать вместе с пехотой. Командовать им поручили, конечно, мне. Ночью на шоссе я останавливал грузовики с пехотой и с руганью подсаживал туда своих солдат. В последний грузовик сел и я. Так мы путешествовали несколько дней через всю западную Украину. Было много встреч и впечатлений, которые, к сожалению, стерлись из памяти.

Помню, въехали в какой-то городок и остановились посреди базара. Со всех сторон к грузовикам бежали торговки с лотками, предлагая свои товары. (Надо сказать, что при входе наших войск на бывшую польскую территорию, установилось, видимо, практическое соотношение валют: злотый был приравнен к рублю.) Одна из торговок поднесла к нашему грузовику лоток с пирожками. Сидевший рядом со мной солдат-пехотинец спросил о стоимости. "По три гроша, пан, дешевле нельзя, теперь война". Солдат вынул из кармана зеленую трехрублевую бумажку и сказал: "Давай сто штук". "Куда тебе столько?" - сказал я. "Ничего, товарищ лейтенант, пригодятся". Действительно пригодились.


Красноармейцы. Луга, 1938 год.

И он съел все сто штук, несмотря на завистливые взгляды и просьбы его товарищей. Настоящий украинский кулачок.
Торговки быстро поняли "конъюнктуру рынка" и минут через пятнадцать пирожки уже стоили десять грошей (копеек). Кормили нас из походных кухонь преимущественно пшенной кашей, черным хлебом и чаем. Следом за нами ехала какая-то техническая часть, там выдавали рисовую кашу, белый хлеб и какао. Ничего не поделаешь: мы были пехотой. Первые впереди и последние в снабжении. Однажды поздно вечером мы остановились на ночлег в каком-то городке. Машины въехали во двор школы. И мы расположились до утра в классах. Есть хотелось зверски. Я взял двух своих солдат (одним офицерам ходить запрещалось) и пошел с ними искать какой-нибудь ресторанчик. Вскоре действительно увидели кабачок в подвальчике, где ярко светились окна и играла музыка. Когда мы вошли в зал, трое в шинелях, в касках, в сапогах со шпорами и с оружием, произошло легкое смятение. Оркестр перестал играть. Некоторые посетители в испуге встали со своих мест. Советских увидели впервые. Я вежливо поздоровался и просил музыкантов продолжать играть. Нас рассматривали с любопытством. За буфетной стойкой стоял хозяин, толстяк в расстегнутой жилетке, с сигарой во рту. Я почувствовал себя, как будто попал на съемки какого-то дореволюционного фильма. "Водка, шнапс?" - спросил меня толстяк. "Нет, - ответил я ,- три кофе и три бутерброда". По моим ручным часам было 12 часов ночи, но за стойкой большие круглые часы показывали всего 10. Я не сразу сообразил возможную разницу во времени и с удивлением сказал хозяину, что сейчас уже 12. Тот улыбнулся, вынул изо рта окурок сигары и, делая им жест в мою сторону, ответил с гордостью: "У нас же европейское время". Надо было видеть, как это было сказано: "Мы же Европа!" В несчастной панской Польше часы шли по Лондонскому времени. "Теперь вам придется переводить часы на московское время," - ответил я. Хозяин кабачка пожал плечами, дескать, посмотрим. Допив кофе и расплатившись, мы покинули этих "европейцев".

Тут я позволю себе сделать небольшое отступление и напомнить другой анекдотический случай, который произошел много лет спустя, после Отечественной войны, когда Польское государство было восстановлено и командующим войском Польским был назначен советский маршал Рокоссовский, поляк по происхождению. Он прибыл в Польшу. Для начала ему показали Варшаву, и один из польских генералов спросил: "Пан маршал, как вам понравилась Европа?" Маршал ответил: "Вы, вероятно, плохо знаете географию".

Последние этапы пути мы опять шли пешим маршем. Опять украинские села и маленькие городки с еврейским и польским населением. Здесь уже были немцы. Но прежде, чем отойти назад, они пограбили. Но ведь это культурная нация. Поэтому они не врывались в магазины, угрожая оружием. Они грабили "культурно". Приходили в магазины, отбирали лучшие товары, приказывали паковать ("Раскеп, раскеп".), а затем забирали "покупки" и уходили: "За нами идут русские, русские за все расплатятся".

Я зашел в один из магазинов купить какую-то мелочь. На прилавке были разложены текстильные товары, которые смотрели передо мной какие-то солдаты-пехотинцы. Я погладил материю и вдруг ощутил, что под ней на прилавке лежит какой-то предмет. Под материей лежала винтовка, которую забыли эти украинские "дядьки". Пришлось мне винтовку забрать.

Наконец мы достигли демаркационную линию, которая проходила по реке Буг. За рекой было видно, как блестели лопаты. Это немцы укрепляли свои позиции и копали окопы. В этом месте река была не очень широкой, и через нее были переброшены временные мосты, по которым переходили какие-то фигурки: одни от нас, другие к нам. И странно, что в первые дни этому никто не препятствовал. Один из наших офицеров рассказывал, как на той стороне к немецкому часовому подошел какой-то человек и показал рукой, что ему надо на ту, то есть нашу, сторону. Часовой просто пихнул его ногой под зад, и человек побежал по мосту к нам. Это было днем, но с наступлением темноты беготня взад и вперед усиливалась. Начинались крики и стрельба.

Рассказывали, что один из наших часовых, украинских "дядьков", стоя на посту возле моста приговаривал: "Хороший человек пусть к нам идет, плохой пусть от нас уходит".

Дня через три-четыре после нашего прихода приехали наши пограничники в зеленых фуражках, с собаками и надежно заперли эту временную границу. Нас отвели на несколько км назад от демокрационной линии, но и там частенько поднимали ночью по тревоге. Однажды ночью двое каких-то людей пробирались на немецкую сторону. Недалеко от нашего расположения было небольшое озеро, где обычно местный рыбак на лодке ловил рыбу. Перед озером были остатки проволочных заграждений. Эти двое подошли в темноте к озеру и, думая, что перед ними Буг, продрались через проволоку и поплыли. И заплутались. Стали тонуть. Рыбак услышал крики, подплыл на лодке, стал их вытаскивать. Они спросили по-польски: "Это немецкая сторона?" Рыбак ответил: "Да". Вытащил и привез их, полузахлебнувшихся, к себе в домик. Из-за них нас опять ночью подняли по тревоге, думая, что этих перебежчиков не только двое. Утром я видел, как этих "утопленников" грузили в автомашину для отправки, куда следует. Они оказались польскими офицерами, бежавшими из плена.

Неспокойно было на границе. По ночам на нашей стороне по темным низким облакам кто-то писал лучом фонарика замысловатые строки. Им отвечали так же на той стороне. И никого не удавалось поймать. Приезжали немецкие офицеры, якобы для розыска захоронений своих соотечественников, а на самом деле высматривать наше расположение и какие войска стоят. Но их тоже возили так, чтобы ничего лишнего не видели.

Вскоре нашу дивизию отвели в глубокий тыл. Полк был расквартирован в маленьком грязном местечке Старый Самбор. Там жили в основном евреи, торговцы и ремесленники, обслуживающие украинские села. Но для нашей батареи с ее пушками, обозом и лошадьми не нашлось места даже в Старом Самборе. Нам выделили село Блажув, которое отделяли от Старого Самбора еще 7-8 км грязных проселочных дорог. Чтобы решить наше расквартирование, начальство приказало мне поехать в село и составить схематический план его расположения. Со мною отправился и наш старшина для решения своих хозяйственных дел. Поехали верхом на лошадях.

Село оказалось большое, разбросанное. Была там униатская церковь и фольварк - небольшое господское имение, хозяин которого, поляк, сбежал к немцам. Я набросал черновые заметки, а вернувшись на батарею, вычертил план начисто цветными карандашами с экспликацией, изобразив некоторые сооружения даже в перспективе. Начальство было довольно, но вида не показало. Баловать подчиненных похвалами нельзя. Могут зазнаться. Зато старшина (как мне передавали) вечером сидя у костра, в своей компании, с удивлением рассказывал, что лейтенант только прошел по селу, что-то чиркая, и вдруг сделал такой план: "Этот парень, ребята, дома не скотину пас".

Вскоре мы переселились в Блажув. Центром расположения был избран фольварк, на плацу которого мы установили орудия. Комсостав расположился в господском доме, а солдаты - в окружающих крестьянских домах. Конский состав поместили в хозяйственных постройках фольварка. Господский дом был начисто ограблен немцами, а затем крестьянами, так что нам оставались одни голые стены. Только в бывшем кабинете стоял большой письменный стол с пустыми ящиками. Стол не утащили только потому, что он не проходил через узкие двери кабинета. Первое время пришлось вместо мебели довольствоваться сеном, которое заменяло нам и стулья, и постели. На единственный стол поставили полевой телефон, линию от которого протянули до штаба полка, в Старом Самборе.

Неспокойно было. По ночам иногда стреляли какие-то бандиты. Кто-то резал нашу линию связи, и тогда батарею поднимали ночью по тревоге. Мы занимали в темноте круговую оборону вокруг фольварка, ожидая возможного нападения. Но наступал рассвет, и опасения рассеивались.

Однако нас предупреждали из штаба полка, что надо быть настороже, что были случаи, когда советских военных убивали в темных переулках, резали в парикмахерских и т.д. Будучи расквартированы в украинском селе, мы воочию убедились, как плохо жилось западным украинцам в панской Польше. В этой стране полноправными гражданами были только поляки. Только они имели право служить и работать на государственной службе. Даже работать чернорабочим на строительстве дороги украинец не имел права - это была государственная работа. Украинец мог стать поляком, для этого он должен был сменить веру и стать католиком. Были предприняты меры и для постепенного перехода украинцев в католичество. Православная вера была подменена униатской, т.е. чем-то средним между православием и католичеством. Украинцев давили налогами. Налог полагался даже с печной трубы, и мы после перехода границы удивились, что хаты стояли без дымовых труб. Дым от печей выпускали просто на чердак под крышу. Были частые пожары.

К нам обращались с вопросами, можно ли теперь делать трубы. Мы отвечали, что не только можно, но и нужно. Поздней осенью крестьяне шли в церковь босиком. Перед церковью вытирали грязные ноги о траву, обувались и входили в церковь. А выходя, снимали сапоги и вешали их на шею. Одна пара сапог служила крестьянину всю жизнь, а умирая, он передавал их сыну. В селе было почтовое отделение с телеграфом, которое теперь бездействовало. Но там еще оставалась телеграфистка - полька, очень красивая и гордая девушка. Вокруг нее всегда был хоровод ухажеров. Бегали туда не только наши солдаты и сержанты, но и кое-кто из наших холостых офицеров. Назревали трения среди претендентов. Говорят, что кто-то даже обращался к начальству за разрешением жениться на этой красавице. Но все это оборвалось самым неожиданным образом.

Однажды ночью, во время дежурства у полевого телефона, один из связистов обратил внимание, что у письменного стола один ящик короче других. Почему? Оказалось, что с тыльной стороны стола, обращенной к стене, был потайной ящик. В нем лежали обесцененные польские деньги и альбом с фотографиями. На фотографиях было изображено, как красавица-телеграфистка весело проводила свои досуги с хозяином фольварка. На одних снимках она голая плясала на столе, уставленном бутылками, на других лежала в объятьях каких-то усачей и проч. Альбом стал ходить по рукам среди солдат. Какой-то влюбленный солдат устроил девице скандал, и она быстро исчезла из села. Комбат отобрал у солдат альбом и куда-то его сбыл. Я альбома не видел.

Был организован и вечер смычки с местным населением. Собралось все село Блажув в какой-то большой и просторной избе. Наш политрук сказал речь о конце панской Польши, об освободительной миссии Красной Армии. От имени населения отвечал местный священник, который благодарил за освобождение и отметил, что "у нас с вами одна вера, одна кровь". Потом заиграл местный оркестр из скрипки, волынки, барабана, и начались танцы. Нам стали задавать вопросы о том, как устроена жизнь в Советском Союзе, о чем раньше в Польше распространялись разные дикие слухи. Тут отличился наш старшина. В то время мы, офицеры, были обмундированы очень скромно, в такие же защитные гимнастерки, как и солдаты, с той лишь разницей, что на наших петлицах воротников были привинчены кубики, да на рукавах нашиты красные суконные углы. Зато наш старшина был одет в суконную форму. Всю опоясанную желтыми скрипучими ремнями. А на свои петлицы воротника, кроме четырехугольников, он прицепил еще золотые углы, давно уже снятые с формы. В глазах населения он и был главным начальником, к нему и обращались с вопросами. Девушки спросили его, что, правда ли, в России теперь свадеб "не играют", что это отменено, а просто живет кто, с кем хочет. Старшина важно ответил: "Ну вот, кто о чем, а вшивый о бане". Был, конечно, смех и конфуз.

В Старом Самборе я как-то зашел в небольшую частную слесарную мастерскую заказать шомпол к пистолету и там познакомился с сестрами хозяина мастерской, двумя девушками еврейками. Они окончили в Новом Самборе польскую гимназию, очень интересовались Советским Союзом. Мечтали поехать в Союз учиться в ВУЗе, "где, говорят, это бесплатно". Бывая в Старом Самборе, я заходил к этим двум сестрицам, учил их русскому языку, который казался им простым и понятным. Но однажды, чтобы доказать, что это далеко не так, я прочел им вступление к "Евгению Онегину", из которого они, конечно, ничего не поняли. Эти бедные девушки, вероятно, погибли в 1941 году, когда Западную Украину заняли немцы, которые уничтожили там всех евреев.

Лукинов М.И. 1939

По делам службы мне приходилось бывать и в Новом Самборе, довольно приличном польском городке, где были и ресторан, и хорошие магазины. Однажды я зашел в галантерейный магазин и попросил показать мне галстуки (по-польски "креветки"). Хозяйка магазина, перемигиваясь со стоящей сзади меня полькой, что, мол, этот варвар в серой шинели понимает в галстуках, подала мне коробку с какой-то крестьянской дешевкой. Я отодвинул коробку в сторону и попросил показать что-нибудь получше. На лице хозяйки выразилось удивление, когда этот варвар отобрал и купил дюжину самых изысканных и красивых галстуков, которые после долгое время мне служили.

По улицам шныряли какие-то типы, предлагая советским военным часы, бритвы, шоколад, носки и другие товары. Один их этих дельцов прилип ко мне, предлагая отрезы на костюмы. Я отмахивался от него, но он не отставал. В то время у нас в Москве были в моде костюмы из синего бостона. Я, наконец, спросил у этого человека, есть ли у него синий бостон. "Имаю, пан товарищ, имаю". И пригласил идти за ним. Повел он меня какими-то проходными дворами из одного в другой, так что я даже потерял ориентировку, где же осталась главная улица городка. В одном из дворов он спустился в какой-то подвал, из этого подвала провел меня в другой и здесь попросил подождать. Я огляделся. Это был какой-то бетонный бункер без окон. Под потолком еле светилась лампочка. И вдруг я услышал за дверью, куда скрылся этот человек, легкий металлический лязг, как будто кто-то заряжал винтовку, открывая и закрывая затвор. Я расстегнул кобуру пистолета и поспешил выскочить обратно во двор. Здесь я стал ждать дальнейших событий. Но все было тихо, и продавец бостона не появлялся. Надо было выбираться из лабиринта проходных дворов на главную улицу, где все-таки было безопаснее. Так до сих пор не знаю, избежал ли я смертельной опасности или просто лишился синего бостонового костюма.

Панская Польша развалилась. Польская валюта доживала последние дни. Местные жители старались получать за все советскими рублями, а дать сдачу польскими. По улицам Нового Самбора ходили красивые польские девушки и с очаровательной улыбкой просили советских офицеров разменять крупные польские кредитки на советские деньги. Но дураки едва ли находились, хотя просительницы и были очень обольстительны. Одна девушка просто повисла на мне, прося разменять ей сто злотых. Я ответил ей, что не так богат, чтобы подарить ей сто рублей.

Польские бумажные деньги были украшены портретами бесчисленных польских королей и королев. Однажды я слышал, как наш солдат, покупая у уличной торговки "махорковые" папиросы, стал кричать: "Я тебе даю хорошие советские деньги, а ты мне в сдачу суешь эту (такую-растакую) польскую царицу?!"

Были у меня натянутые отношения с начальником штаба полка капитаном Севереным. Был он высокомерен, требовал, чтоб перед ним тянулись; нас, резервистов, не любил. Однажды по телефону из Старого Самбора позвонили, чтобы я явился к Северину. Я доложился комбату, взял с собой одного солдата, подседлали лошадей и поехали под дождем по грязной дороге. Приехали, мокрые снаружи, потные внутри. Штаб помещался в бывшей школе. В большой комнате было жарко, горели керосиновые лампы; Северин ходил по комнате, что-то диктуя писарям, скрипевшим перьями. С фуражки у меня текло, я снял ее и держал горизонтально в согнутой левой руке. Когда, наконец, капитан повернулся ко мне, я отрапортовал о прибытии. Северин вдруг набросился на меня: "Вы куда пришли? В пивную или земотдел? Как себя ведете?" и пр. Я стоял, ничего не понимая. Писаришки хихикали за спиной Северина, показывая на меня пальцами. А капитан все продолжал орать. Во мне все начинало кипеть. Наконец, Северин открыл причину своего гнева: "Почему, войдя, Вы сняли фуражку? Что Вы этим хотите сказать? Вы видите, что начальство в головном уборе? Почему докладываете без фуражки?!" Я не выдержал и ляпнул: Просто привычка культурного человека, войдя в помещение, снимать головной убор". "Ах, так?!"- загремел капитан. "Да, так",- ответил я. "Кругом! Марш!"- скомандовал он. Я повернулся по всем правилам, звякнул шпорами и вышел на крыльцо. Постоял, подождал довольно долго - ничего. Тогда мы подтянули подпруги седел и поехали обратно. Так я и не узнал тогда, зачем меня вызывал Северин. Возможно, ему понравились красочные планы, которые я составлял для нашей батареи, и он хотел поручить мне картографические работы в штабе полка, а может быть, и совсем перевести меня на службу в штаб. Там было бы, конечно, легче и безопаснее, чем в строю. Но быть под лапой такого начальника, как Северин, тоже не шоколад. Этот эпизод не прошел бесследно. Северин не забыл нашего столкновения и позже, чем мог, мне мстил.

Между тем обстановка в Европе продолжала накаляться. Нас явно стали приводить в боевую готовность. Началась усиленная учеба, боевые стрельбы. Мне приказали читать лекции солдатам всей батареи о патриотизме, о долге защиты Отечества. Материалов под рукой никаких не было, приходилось по памяти перетрясать русскую историю, начиная с татарского нашествия. Говорят, получалось неплохо, впрочем, судьи были не очень компетентны. Стали заменять оружие на более современные образцы. А когда начали выдавать теплое обмундирование, изготовлять санные полозья под орудия, передки и зарядные ящики, мы поняли, что нас готовят к боевым действиям в Финляндии, где уже шла война. Но это были лишь догадки, т.к. даже нам, комсоставу, ничего не говорили.

В преддверии нового 1940 года положение было тревожное. Мы, младшие офицеры, решили все же встретить Новый год. Купили немного вина, закусок. Об этом узнал наш политрук и за несколько часов до Нового года вызвал нас всех к себе на очередную политзарядку. Сначала рассказал о текущих политических событиях, потом поведал, что встреча Нового года - это буржуазный обычай, который не к лицу советским людям, а тем более командирам Красной Армии. Накормил нас горячим молоком с черным хлебом и отпустил чуть ли не к утру, когда новый год уже давно вступил в свои права.

Наступила зима, выпал снег, и мы стали готовиться к походу. Мне было поручено командовать взводом связи, телефонистами и радистами. Снаряжения было много, а народ все своенравный. Ковали лошадей, меняли смазки в противооткатных частях орудий, грузили на двуколки снаряжение.
Однажды на очередной поверке личного состава своего взвода я подошел к стоящему в строю солдату и указал ему на плохое состояние его обуви. Он быстро нагнулся, и штык винтовки, которую он держал на ремне за плечом, царапнул меня по лбу и щеке. Если бы я стоял хотя бы на один-два см ближе к солдату, то, вероятно, остался бы без глаза.

Обстановка была тревожной и печальной не только в нашей батарее. Было тревожно и вокруг нас. В деревнях начиналась агитация за создание колхозов. В городах началась "чистка". Арестовывали и высылали тех, кто подходил под категорию буржуазии, владельцев лавок, торговцев. А ведь большинство еврейского населения кормилось торговлей.

В середине января 1940 года мы получили приказ идти походным порядком на погрузку к ближайшей железнодорожной станции. Вытянулись в походную колонну. Морозная снежная дорога. Вышли утром, вечером намечалось достичь станции и погрузиться. Зимний день короткий, рано начало темнеть. Проходили через какой-то городок. Видимо, там был местный праздник. Во многих домах играла музыка, и сквозь окна были видны танцующие. Один из наших верховых солдат, замерзший и голодный, заглянул с лошади в открытую форточку и крикнул: "Пируете, сволочи, подождите, скоро и до вас доберутся". Вероятно, это были пророческие слова.

Внезапная неприятность поразила меня. Два моих радиста пропали. Доложил комбату. Тот разозлился. Сказал, что мне надо было ехать не впереди, а позади взвода. Тогда не было бы отстающих. Приказал мне ехать одному обратно и искать их. Поехал назад на усталой лошади, но нигде не было этих отставших. Был в штабе какой-то части, но и там ничего не знали. Остановился в каком-то селе. Усталая лошадь хотела пить. Напоил из водоема брезентовым ведром, которое было в переметной суме седла. Мороз был сильный, время позднее. Повернул обратно. Лошадь на повороте поскользнулась, и я, усталый и небрежно сидевший, вылетел из седла в снег. Лошадь побежала дальше. Поднялся из сугроба, весь в снегу, думая, что все кончено. Потерял лошадь. Нет, моя милая Кукла, пробежав десяток метров, остановилась и стала оглядываться назад на меня. Я подбежал к ней, огладил, прижался щекой к ее шее. Достал из полевой сумки шоколад, и мы стали есть его вместе. Кукла фыркала и влажными губами брала у меня лакомство. Я повел ее на поводу по заснеженной дороге. Была темная морозная ночь. Я был один, силы меня оставляли. В стороне от пустынной лесной дороги, на пригорке, я увидел одинокий, видимо, "кулацкий" хутор. Выбора не было. Подошел к воротам и стал стучать. Долго никто не отзывался. Наконец, какой-то голос по-польски спросил, что надо. Сказал, что я русский офицер и прошу пустить переночевать. В окнах появился свет. Там ходили какие-то тени. Видимо, думали, совещались, пустить или нет. А может быть, пустить и убить… Наконец, человек с фонарем открыл ворота. Я ввел лошадь под уздцы в теплый хлев, где мычали коровы, в свободный отсек поместил Куклу. Снял с трудом с нее тяжелое седло, сменил уздечку на недоуздок, обтер ее пучком сена, засыпал ей из торбы овса, подкинул ей под ноги соломы.

Вошел в дом. Еле светилась керосиновая лампа с прикрученным фитилем. Молчаливые хозяева мрачно смотрели на меня. Сказал, что мне надо немного отдохнуть до утра, попросил что-нибудь поесть. Принесли кружку молока и немного вареной картошки. Съев этот скромный ужин, я положил на стол три рубля и опять вышел к лошади. Теперь ее можно было и напоить. Напившись, Кукла легла на солому. Спать и мне хотелось зверски, но была ли гарантия, что я проснусь? Было много случаев, когда советских убивали втихомолку. Никто не знал, что я здесь. Что стоило меня, сонного, убить этим людям, которые видели во мне скорее врага, чем друга. Лошадь, седло, пистолеты, бинокль, сапоги, одежда - все это представляло ценность, которую им было легко взять. И кто бы стал меня искать? Ведь батарея грузилась и уходила, посчитав, что я просто отстал. Я снял шинель и сапоги, снаряжение перенес на обмундирование и ткнулся ничком в постель, сдвинув пистолет в кобуре под живот. И заснул тяжелым сном. Прошло несколько часов. Стало чуть-чуть светать. Надо было ехать, ведь я мог опоздать на погрузку, а куда бы я потом мог деться с лошадью? Как с ней догонять эшелон?

Оделся, подседлал Куклу, и в путь. Рассветало. Какие-то люди расчищали дорогу от снега. Вот железнодорожные пути, вот и станция. Но, увы, все пусто. Сердце сжалось. Неужели опоздал, и батарея уехала? Разыскал железнодорожное начальство и военного коменданта. Оказывается, наши еще не прибыли и ночуют в соседнем селе. Погрузка началась только днем. Явились и мои пропавшие радисты. Оказывается, эти подлецы вместо того, чтобы идти со всеми пешим маршем, решили подъехать до станции попутным транспортом. В другое время посадили бы их суток на десять под арест на хлеб-воду. Но шла погрузка, и не до того было. Так и прошла их подлость безнаказанной.

Погрузились в "теплушки"- товарные вагоны с полатями и железными печурками. Каждый командир со своим взводом. Когда топили печурки, то наверху было жарко, а внизу - холодно. И поехали на север. Итак, все сомнения рассеялись, нас везли воевать в Финляндию. Время было холодное, и чем дальше продвигался наш эшелон, тем морозы становились сильнее. Мое место было на второй полке, около маленького окошка, стекло которого было покрыто льдом. Однажды ночью, во время сна, клок моих волос примерз ко льду стекла. Эшелон двигался медленно, что нас не особо печалило. Спешить на встречу с войной не особенно хотелось. Проводил занятия с солдатами по материальной части связи, вел беседы на темы текущей политики. На станциях нас часто просили продать махорку, которую нам выдавали. Я, как некурящий, обычно отдавал свою махорку солдатам. Но однажды, на одной остановке ко мне подошел старый железнодорожник с просьбой продать махорку. У меня была пачка, которую я отдал ему, отказавшись взять деньги. Тогда этот старый человек сказал мне как-то проникновенно: "Ну, дай Бог тебе живым остаться". Честно, потом я вспоминал это пожелание. На войне ведь становишься суеверным. И выходя невредимым из опасных положений, невольно думал, что купил себе жизнь за пачку махорки.

Бологое - половина пути между Москвой и Ленинградом. Прибыли туда ранним утром. Люди в вагонах еще спали. Все пути были забиты эшелонами с военной техникой. Мы остановились рядом с составом, загруженным разобранными самолетами. Я был дежурным офицером, и мне пришлось пройти к военному коменданту и доложить о прибытии. По пушкам на петлицах моей шинели комендант подумал, что приехала часть какого-то артполка, приветливо улыбнулся и сказал мне: "Прибыли? Ну, теперь погостите у нас. Сейчас поставим вас на запасный путь. Давайте Ваши документы". Я подал. Взглянув на номер нашего эшелона, в котором было зашифровано роковое слово "пехота", комендант нахмурился. Улыбка сбежала с его лица, и он сказал уже другим, суровым тоном: "Скажите людям, чтобы не выходили из вагонов. Сейчас вас отправим дальше". И мы сразу покатили на Ленинград. Мы догадывались, что в лесах и болотах Финляндии пехота должна быть основной ударной силой и нести наибольшие потери. Поэтому не удивились, что на основной линии, ведущей к фронту, нас стали спешно продвигать. Пехота нужна была там, впереди. Пехота - это были мы.

Показать источник
Автор: Лукинов Михаил Иванович
Просмотров: 959

Комментарии к статье (0)

В представленой статье изложена точка зрения автора, ее написавшего, и не имеет никакого прямого отношения к точке зрения ведущего раздела. Данная информация представлена как исторические материалы. Мы не несем ответственность за поступки посетителей сайта после прочтения статьи. Данная статья получена из открытых источников и опубликована в информационных целях. В случае неосознанного нарушения авторских прав информация будет убрана после получения соответсвующей просьбы от авторов или издателей в письменном виде.

e-mail друга: Ваше имя:


< 2017 Сегодня < Дек
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Сотрудничество
Реклама на сайте



Реклама