Site map 1Site map 2Site map 3Site map 4Site map 5Site map 6Site map 7Site map 8Site map 9Site map 10Site map 11Site map 12Site map 13Site map 14Site map 15Site map 16Site map 17Site map 18Site map 19Site map 20Site map 21Site map 22Site map 23Site map 24Site map 25Site map 26Site map 27Site map 28Site map 29Site map 30Site map 31Site map 32Site map 33Site map 34Site map 35Site map 36Site map 37Site map 38Site map 39Site map 40Site map 41Site map 42Site map 43Site map 44Site map 45Site map 46Site map 47Site map 48Site map 49Site map 50Site map 51Site map 52Site map 53Site map 54Site map 55Site map 56Site map 57Site map 58Site map 59Site map 60Site map 61Site map 62Site map 63Site map 64Site map 65Site map 66Site map 67Site map 68Site map 69Site map 70Site map 71Site map 72Site map 73Site map 74Site map 75Site map 76Site map 77Site map 78Site map 79Site map 80Site map 81Site map 82Site map 83Site map 84Site map 85Site map 86Site map 87Site map 88Site map 89Site map 90Site map 91Site map 92Site map 93Site map 94Site map 95Site map 96Site map 97Site map 98Site map 99Site map 100Site map 101Site map 102Site map 103Site map 104Site map 105Site map 106Site map 107Site map 108Site map 109Site map 110Site map 111Site map 112Site map 113Site map 114Site map 115Site map 116Site map 117Site map 118Site map 119Site map 120Site map 121Site map 122Site map 123Site map 124Site map 125Site map 126Site map 127Site map 128Site map 129Site map 130Site map 131Site map 132Site map 133Site map 134Site map 135Site map 136Site map 137Site map 138Site map 139Site map 140Site map 141Site map 142Site map 143Site map 144Site map 145Site map 146Site map 147Site map 148Site map 149Site map 150Site map 151Site map 152Site map 153Site map 154Site map 155Site map 156Site map 157Site map 158Site map 159Site map 160Site map 161Site map 162Site map 163Site map 164Site map 165Site map 166Site map 167Site map 168Site map 169Site map 170Site map 171Site map 172Site map 173Site map 174Site map 175Site map 176Site map 177Site map 178Site map 179Site map 180Site map 181Site map 182Site map 183Site map 184Site map 185Site map 186Site map 187Site map 188Site map 189Site map 190Site map 191Site map 192Site map 193Site map 194Site map 195Site map 196Site map 197Site map 198Site map 199Site map 200Site map 201Site map 202Site map 203Site map 204Site map 205Site map 206Site map 207Site map 208Site map 209Site map 210Site map 211Site map 212Site map 213Site map 214Site map 215Site map 216Site map 217Site map 218Site map 219Site map 220Site map 221Site map 222Site map 223Site map 224Site map 225Site map 226Site map 227Site map 228Site map 229Site map 230Site map 231Site map 232Site map 233Site map 234Site map 235Site map 236Site map 237Site map 238Site map 239Site map 240Site map 241Site map 242Site map 243Site map 244Site map 245Site map 246Site map 247Site map 248Site map 249Site map 250Site map 251Site map 252Site map 253Site map 254Site map 255Site map 256Site map 257Site map 258Site map 259Site map 260Site map 261Site map 262Site map 263Site map 264Site map 265Site map 266Site map 267Site map 268Site map 269Site map 270Site map 271Site map 272Site map 273Site map 274Site map 275Site map 276Site map 277Site map 278Site map 279Site map 280Site map 281Site map 282Site map 283Site map 284Site map 285Site map 286Site map 287Site map 288Site map 289Site map 290Site map 291Site map 292Site map 293Site map 294Site map 295Site map 296Site map 297Site map 298Site map 299Site map 300Site map 301Site map 302Site map 303Site map 304Site map 305Site map 306Site map 307Site map 308Site map 309Site map 310Site map 311Site map 312Site map 313Site map 314Site map 315Site map 316Site map 317Site map 318Site map 319Site map 320Site map 321Site map 322Site map 323Site map 324Site map 325Site map 326Site map 327Site map 328Site map 329Site map 330Site map 331Site map 332Site map 333Site map 334Site map 335Site map 336Site map 337Site map 338Site map 339Site map 340Site map 341Site map 342Site map 343Site map 344Site map 345Site map 346Site map 347Site map 348Site map 349Site map 350Site map 351Site map 352Site map 353Site map 354Site map 355Site map 356Site map 357Site map 358Site map 359Site map 360Site map 361Site map 362Site map 363Site map 364Site map 365Site map 366Site map 367Site map 368Site map 369Site map 370Site map 371
english


 
 

О нас | О проекте | Как вступить в проект? | Подписка

 

Разделы сайта

Новости Армии


Вооружение

Поиск
в новостях:  
в статьях:  
в оружии и гр. тех.:  
в видео:  
в фото:  
в файлах:  
Реклама

Небольшие рассказы
Отправить другу

Комбат

...Во второй батальон я шел вместе со связным, пришедшим оттуда несколько минут назад, старым солдатом, который, очевидно, давно выполнял эти обязанности, ибо по дороге только и рассказывал мне, какая это опасная, сложная и ответственная работа. Потом он говорил мне о семье, детях, еще о чем-то, но я почти не слушал. Было уже темно, двигались мы какими-то перелесками, и перспектива наскочить на бродячего немца или власовца нас мало устраивала. Да и не шла из головы происшедшая накануне днем неприятная история.

Было это в Восточной Пруссии, в Алленштайне. Вчера утром после тяжелого боя мы входили в город через железнодорожную станцию, на которой стояло много эшелонов, в том числе санитарных. Раненых немцев, врачей и медсестер, вышедших из вагонов с поднятыми руками, мы не трогали. А в центре города, за полчаса до нашего прихода, немцы взорвали трехэтажный дом, предварительно обработав его горючим. Дом тот был с нашими ранеными военнопленными. Когда мы подошли к нему, стоял такой крик и стон, который был слышен за много километров. Из огня навстречу нам выползали безногие и безрукие факелы, и все бросались к ним, помогая чем кто может, - тут же тушили, перевязывали. Но чем можно помочь в такой ситуации?...

После похорон нашего сослуживца Володи Соловьева мы разместились в каком-то большом доме на восточной окраине города. Все чистили автоматы, приводили себя в порядок, сушились. Я вышел во двор и начал возиться с трофейным мотоциклом. В доме напротив - штаб полка. Вдруг ко мне подошел помкомвзвода и стал кричать, чтобы я шел к лошадям. Он был контужен и кричал всегда, хотя был нормальным человеком. В этот раз он даже шутил, что выразилось в том, что он пнул меня ногой под зад. Я, не поднимаясь с корточек, тоже шутя, ударил его левой рукой под колени, он упал в сугроб и опять что-то громко прокричал. А от дома напротив шел майор, начальник штаба полка. Он был в полушубке, в ремнях, на животе за поясом торчал парабеллум. Подошел ко мне, вытащил трофейный пистолет, дослал в ствол патрон, приставив к моему животу, закричал, что за избиение командира он меня расстреляет, а домой пришлет похоронку о геройской гибели. Шутки в его словах я не чувствовал. На крик выскочил весь взвод, солдаты подошли к нам вплотную, в руках автоматы. Не знаю, что задело майора, но он вдруг повернулся к взводному и приказал: меня в 1-й батальон, в стрелковую роту. Для нас, разведчиков, это было равносильно, что в штрафную. Пришел капитан Кудрявцев. Взводный доложил ему о происшедшем. Тот пошел в штаб улаживать конфликт, но вернулся ни с чем. Потом, когда пообедали, меня всем взводом провели к коменданту штаба. Это был старшина-кадровик, днепропетровец, хорошо нас всех знавший. Ребята попросили направить меня не в 1-й, а во 2-й батальон, где командиром был майор Пенкин - пожилой и очень добрый человек.

Теперь связной вел меня к нему и дорогу выбирал как-то странно. Мы несколько раз пересекали шоссе, но двигались узкими, кем-то нахоженными тропками, почти в полной темноте, а солдат шел настолько уверенно, будто по своим родным местам. Когда мы пришли, я доложил майору, что прибыл для дальнейшего прохождения службы. Он, расспросив о случившемся, усмехнулся лукаво и сказал, чтобы я шел во взвод ПТР, там, мол, лейтенант из училища, такой же пацан, как и я. Вместе, дескать, и будете воевать. Лейтенант оказался действительно мальчишкой из Москвы. Меня все время подмывало спросить, не прибавил ли он себе 2-3 года, но сдержался.

Отношения с ним сложились дружеские. Во взводе было еще два сержанта, но, как правило, взвод делили на четыре части и меня во главе четырех солдат с двумя ружьями посылали в какую-нибудь роту. Потом одного из сержантов ранили. Он убыл в медсанбат, а мы еще теснее подружились с лейтенантом. А потом и лейтенанта в двух километрах от передовой ранил какой-то заблудившийся немец, выстрелив в него в упор из винтовки. На его место тут же прислали нового, меня же забрали в штаб батальона связным от взвода ПТР. Не успел я там осмотреться, как приехал из академии новый комбат - капитан Трусов, а майора Пенкина отправили в тыл. В момент передачи батальона я находился в соседней комнате, укладывался на соломе вместе с другими связными. Вдруг слышу голоса комбатов - старого и нового. Думаю: как же теперь все повернется? Новый комбат спрашивает, нет ли тут солдата, которого бы в ординарцы взять. Пенкин ему и говорит, что среди связных есть пацан из разведвзвода, хороший, мол, парень, возьми его, и называет мою фамилию.

Позвали меня к новому комбату - Трусову. Я начал отказываться, говоря откровенно, что «мухобоем» (так солдаты называли ординарцев) мне быть стыдно, что я лучше пойду куда угодно, но только не в ординарцы! Как я потом понял, Трусов оказался очень хорошим человеком. Он объяснил, что ординарец ему нужен не для личных нужд, с ними он и сам справится, а для помощи в управлении батальоном. И если мне это не понравится, я смогу в любое время уйти от него. И тут же выдал первое задание: привести батальон к семи утра на место, которое отметил на карте. Это была просека в километре от шоссейной дороги и примерно в 10-12 километрах от нашего расположения. Там надо было накормить людей и в восемь часов связаться с ним по радио. Затем он снял с себя и отдал мне планшет с картой, а сам уехал с Пенкиным верхом на лошади. Была ночь. Все спали. Я тоже. Не приняв всерьез его приказ, улегся на соломе. Сразу не уснул, все думал о происшедшем за эти несколько месяцев...

Летом 1944 года я учился в Херсонской школе юнг, куда попал после двух лет пребывания вместе с матерью и младшим братом в оккупированном Днепропетровске. Отец мой умер в 1938 году. Он был военным. Сам я родился в Одессе в 1929 году. Потом жил в Тирасполе, а с 1933 года - в Днепропетровске. За годы оккупации пришлось много увидеть и, как и всем, хлебнуть немало горя.

Когда учился в Херсоне, начальником школы был капитан первого ранга Москалини. В сентябре 44-го нас послали на уборку урожая в Каховский район, где мне и еще троим явно не повезло: какие-то хулиганы убили из винтовки племенного колхозного кнура. Обвинили, конечно же, невиновных. Мы выступили в их защиту, а кончилось тем, что Москалини отчислил из школы четверых «защитников». Двое из нас уехали домой, а я с товарищем - к его брату, старшему лейтенанту, командиру батареи, лежащему в госпитале в Николаеве. Мы ехали к нему, преследуя одну цель: пробраться вместе с лейтенантом на фронт! Однако брат товарища не оправдал наших надежд: он, долго не раздумывая, купил нам билеты до Днепропетровска и для пущей уверенности дал телеграмму нашим родителям. Сам же ушел в команду выздоравливающих. Мы с Борисом прямо с вокзала отправились в Заводской РВК и стали проситься в армию, прибавив себе по три года. Красивый, без левой руки майор гнал нас из военкомата целый день, а к вечеру сдался. Записав нам 1926 год рождения, отправил в запасной полк, а через 25 дней мы уже ехали на фронт...

...Под Волковыском мы, группа новобранцев, выгрузились. Прошли пешком километров 12-15, и в одной польской деревеньке нас встретили офицеры и генерал - командир дивизии, который объяснил, что попали мы в 191-ю стрелковую Новгородскую дивизию, прибывшую из-под Ленинграда и находящуюся на формировке. Затем развели по полкам. В следующей деревне нас опять встретила группа командиров. Построили в каре, в центр вошли человек пятнадцать офицеров и старший из них представился: полковник Звягинцев, командир 546-го стрелкового полка. Затем представил офицеров. Первым назвал начальника разведки - капитана Кудрявцева. Вышел молодой красивый и подтянутый офицер. Командир полка спросил у всех, нет ли добровольцев во взвод полковой разведки, куда требуется 18 человек. Я и говорю своему другу: «Коль сюда попали добровольно - пойдем и дальше». Перед строем вышло нас человек 11-12. Капитан увел нас за сарай и еще раз сказал, что разведка - дело добровольное, связанное с большой опасностью, и пока не переписаны фамилии, можно передумать и вернуться в строй. Один вернулся, такой высокий и с очень уж необычным в то время сытым лицом.

И вот первая встреча. Из-за стожка соломы вышел среднего роста, довольно плотный, одетый в телогрейку защитного цвета и ватные брюки, в портупее и с новенькой кобурой на поясе младший лейтенант. Держа руки за спиной, он стал приближаться к нам. Мы, несколько человек, повернулись в его сторону, а капитан, проследив наши взгляды, сказал, что это и есть наш командир взвода - младший лейтенант Зайцев. Он один остался в живых от прежнего состава взвода лишь потому, что в это время был на курсах «Выстрел». До этого Зайцев был сержантом, помкомвзвода. Мы стояли, а младший лейтенант приближался. Нас от него отделяло не более 15-20 шагов. Шел он медленно, пристально, но без напряжения изучал каждого оценивающим взглядом. Потом мы вместе служили, были в боях, попадали в самые невероятные ситуации, вместе ели из одного котелка, но за прошедшие годы образ его стерся из памяти почти совсем... Шел, не торопясь, чуть косолапой походкой, держа руки за спиной, медленно переводя взгляд с одной нашей физиономии на другую. Запомнилась его сдвинутая на глаза чуть ниже обычного шапка и, конечно же, лицо - широкоскулое с еле заметными следами оспы, спокойное и очень доброе, какое бывает у хороших деревенских парней. Подходя к каждому из нас, он брал под козырек, называл свою фамилию и каждому крепко жал руку.

Потом, очевидно, командир решил, что с этими добровольцами много не навоюешь, и нам во взвод дали еще пять человек - опытных ребят: бывшего разведчика фронтовой разведки Сашу Половинкина - старшего лейтенанта, разжалованного в рядовые; Володю Соловьева - кадрового сержанта, провоевавшего командиром орудия от границы до Сталинграда и обратно до Днепра, а затем попавшего в разведподразделение партизан Вершигоры, оттуда в диверсионную группу и уже потом после какой-то неудачи и гибели всей группы - к нам; Сашу Одольского - одессита; Павлика Мусинского - парня из Вологды, очень опытного разведчика, воевавшего с 1942 года и еще 2-3 человека, фамилии которых позабылись.

Это было в начале декабря 1944 года, а через две недели напряженной учебы мы двинулись куда-то на юг; еще через неделю вошли на территорию Восточной Пруссии. Армия наступала, события разворачивались стремительно. Мы то входили в непосредственное соприкосновение с немцами, то нас отводили в ближний тыл, и мы куда-то двигались, преимущественно по ночам.

...Было нам, мне и Борису, по пятнадцать лет. Никто об этом не знал, никому никогда мы об этом не говорили, как и советовал майор из Николаевского военкомата. Конечно, было очень трудно. Во время форсированных марш-бросков проходили до ста километров в сутки, а иногда и больше. Спали на ходу, в снегу, под елью, у костра...

Через много лет на каком-то вечере, где были одни участники войны, меня попросили сказать тост. Я перечислил только очень запомнившиеся трудности и предложил выпить за здравие солдат пехоты. Многие зашумели. Не может быть, мол, такого - преувеличиваешь, начали вслух считать, сколько можно пройти за сутки, если двигаться со скоростью пять километров в час. Только один из ветеранов поддержал, потому что был на фронте командиром стрелкового батальона. Я, не садясь, спросил нескольких, особо сомневающихся, кем им довелось быть на фронте. Оказалось: один - прожекторист, второй - автомобилист, третий - служил в артиллерии на мехтяге и т. д.

...Разбудил меня часов в пять утра командир минометной роты старший лейтенант - веселый, смуглый, всегда всех подначивающий балагур. Жаль, не помню его фамилию, а вот внешность помню. Был он ниже среднего роста, со смоляными волосами, всегда улыбался. Разбудил и шутливо, с подначкой сказал, что батальон построен и надо вести, а командир, как сказали, у нас ты... Мне ничего не оставалось, как вскочить и действовать. Выбежал на улицу. Батальон стоял, многие меня знали, начались шутки, среди них и обидные. Я забрался в тачанку, где уже сидел радист, и выехал в голову колонны. Потом подошел тихонько к командиру 1-й роты и сказал, чтобы начали движение. Часа два мы двигались в темноте. Я подсвечивал на карту. К рассвету мы пришли на место. Приехала кухня, начали кушать. Меня окружили офицеры, стали спрашивать, как я в темноте ориентировался, подсмеивались, а мне все казалось, что идет какая-то игра в оловянных солдатиков, и если бы не звучали слова, брошенные кем-то в темноте: «холуй, мухобой, шестерка», - все было бы хорошо и даже приятно.

Дальше все шло как надо. В восемь часов утра включили рацию, комбат потребовал к себе 1-ю роту, всем остальным - ждать. Сколько ждать, кого ждать - ничего не сказал. Чуть позже приехал майор Пенкин. Оставив оседланную лошадь мне, попросил ездового отвезти его на тачанке в полк. Попрощался со всеми. И такое грустное лицо у него было - вот-вот заплачет. Видно знал, что по возрасту отставку получил, а это никогда не радует.

Когда вернулся ездовой, мне показалось, что я засиделся в тылу, тем более, что появились уже и адъютант и заместитель комбата. Собрал в вещмешок пару банок тушенки, буханку хлеба и флягу с водкой, сел верхом и подался на передовую выполнять свои «холуйские» обязанности. Подъехал к реке. Старики-саперы чинили маленький мостик, а откуда-то немец тревожил их из миномета, постреливая бесприцельно по площади, очевидно, не очень им владея. Один солдат мне говорит, куда, мол, ты на дырявой лошади едешь и показывает. Я спрыгнул, смотрю, а у лошади осколочный разрез на брюхе. Как бритвой срезано, и кишка висит петлей. Я снял седло, солдат говорит: «Пристрели». Я не смог, отпустил ее. Она пошла от меня на поляну, а кишка вылезала все больше и больше.

...Комбата нашел после полудня в какой-то яме у дороги. С ним были офицеры из нашего батальона. Сказал, что прибыл и, тихонько: поесть, мол, принес. Помнил, что ел он последний раз вчера вечером. Комбат отмахнулся. Я не настаивал. С хутора на взгорке били пулеметы, и мы до вечера ползали по кювету на четвереньках.

Когда стемнело, вперед двинули одну роту. Через короткое время поднялась стрельба, крики. Затем стрельба утихла, стали слышны стоны раненых. Прибежал ротный, весь возбужденный и грязный. Комбат ругал его, говорил, что посылал воевать, а не вести роту на убой, потом собрал всех, кто был под рукой. Набралось человек 30-35. Он повел их в сторону от хутора. Метров через 600-800 развернулся на 90° и опять во весь рост через поле до железной дороги. У насыпи опять на 90° влево. Пригнувшись, подошли прямо к домам. Немцы не сделали ни единого выстрела. Мы швырнули по гранате, прокричали ура, пальнули из автоматов - и в хутор. В домах - никого. Немецкие шинели и мундиры висят, автоматы и винтовки на месте, а немцев нет. Пошли в поле, собрали раненых и, вернувшись, метнулись за железную дорогу. Там стояли 2 или 3 каменных дома, но и в них тоже никого не было.

По карте - в километре маленький городишко, туда комбат послал две роты, а мы остались в подвале двухэтажного дома. На столе горела свеча, офицеры склонились над картой, что-то решали, спорили. А я смотрел на нового комбата и думал: «По всему видно, что надежный он человек и, наверное, опытный. С таким можно дела делать, не страшно».

Не успел подумать, прибегает из городка связной от командира. Говорит, что заняли оборону по одну сторону площади в центре, а по другую - немцы ходят и разговаривают. Наших не обнаружили. Ротный спрашивает: «Как быть?». У связного кровь из рукава шинели капает: шальная пуля выше локтя мякоть пробила. Командир осмотрелся, увидел меня и послал в город. Предупреди, мол, чтобы до утра сидели и постарались себя не обнаружить. Я расспросил дорогу у связного и пошел.

...Одному на пустынной дороге жутковато. Вдоль дороги деревья и кажется, что за каждым враг. А когда в улицу вошел, то совсем плохо стало от страха. Впереди слышны голоса немцев: разговаривают не таясь. Я иду прямо в сторону их голосов. Связной говорил, что справа должен быть костел, а слева в подворотне наши. Вдруг шепотом зовут: «Иди-ка, парень, сюда». Пригнулся - и к ним. Стоит станковый пулемет и при нем расчет. Старшего сержанта я узнал. Прошлой ночью он меня «холуем» обозвал. Спросил, где ротный. Оказалось - в костеле, вход в который с противоположной стороны от подворотни. Я встал и, ступая на носки, перешел улицу и пошел вдоль стены костела. Опять вдалеке слышны голоса немцев и рокот автомобильных моторов. Иду, касаясь правым локтем стены. Темень беспросветная. Вдруг навстречу - фигура с двумя рядами белых пуговиц. Немец. Впереди и слева опять их голоса. Я шепотком: «Хенде хох». Немец поднял руки, а я уже за спиной у него, автомат упер ему в поясницу. На спине у него бак железный. Я подумал: огнемет! Подтолкнул его к пулеметному расчету, обыскал: за спиной термос, в котором сигареты, табак, спички, а в руках два котелка с горячей картошкой. Расчет поужинал, а я отправился опять в костел. Сказал ротному все, что надо, рассказал, что немцы у него под дверью ходят, но он был сильно увлечен беседой с поляками, среди которых были и молодые паненки.

Пришел опять к расчету, связал немцу руки за спиной, предупредил, чтобы не дергался, и повел в батальон. Опять страшно. Привел немца прямо в подвал. А когда рассмотрел при свете - эсэсовец, по документам - из охранного батальона. Тут уже комбат на меня посмотрел хорошо. Ему очень был нужен этот немец. От него узнали, что их батальон занимался эвакуацией двух госпиталей из этого городка. К утру комбат подтянул минометы и с рассветом они ударили. Охранный батальон драпанул, а больше тридцати автобусов с ранеными бросил. Много здесь было всяких трофеев, но не успели мы осмотреться, как нас срочно вывели из этого городка, и опять - вперед. Идем по дороге - деревня большая перед нами, оттуда бьют пулеметы. Комбат вызвал огонь полковых минометов, но не успели они его открыть, как немцы стрельбу прекратили, а еще минут через десять из деревни показалось человек 15-20. Подходят ближе, смотрим - дивизионные разведчики. Говорят, что когда они зашли в эту деревню, немцы драпанули на автомобиле. Там был просто их заслон. Комбат дал команду отставить огонь, ее передали в полк, а мы вошли в деревню. Когда вошли, оказалось, что эту команду в полк не передали, и мы попали под огонь своих минометов. Я бросился с дороги в канаву, вжался в землю, автоматом прикрыл голову. Слышу, под моим животом ворочается чья-то голова, поворочалась и успокоилась. Думал: кого-то убило. Когда все кончилось и мы поднялись, оказалось, что лежал я на комбате. Опять он на меня посмотрел как на достойного ординарца: прикрыл, мол, командира собственным телом. А я смутился, стыдно мне стало, ведь не специально я его закрыл, просто так случилось. В этом обстреле маленький осколок отбил у моего ППШ целик. Я, бросив свой автомат на повозку, взял оттуда новый, видно, какого-то раненого - вороненый, совсем целехонький. Проверил только патроны в круглом магазине и подходит ли диск от моего автомата. Все сошлось нормально, но надо было, как оказалось впоследствии, посмотреть внимательней.

Потолкались мы в этой деревне пару часов, а потом вышли и почти походной колонной двинулись по дороге. Впереди комбат, оба заместителя, адъютант и старшина. Тут же с десяток солдат из связных и я между ними. Шли по шоссе несколько километров, потом резко свернули влево на проселок и стали подниматься в гору. Не крутой, но длинный подъем, километра два, а потом вошли в лес, пошли по просеке. Слева был старый красивый лес, по правую сторону - молодые сосенки, жиденькая полоска не более пятидесяти метров, через которую хорошо проглядывалось поле, а за ним вдалеке опять лес. Из офицерских разговоров я знал, что должны мы выйти на железную дорогу и вдоль нее занять оборону, окопаться.

Вдруг не более чем в двадцати метрах от нас из окопа прямо на просеку выскочили два немца в длинных тулупах и бросились бежать. Один сбросил тулуп и мгновенно скрылся в молодых сосенках, никто не успел даже выстрелить, а второй продолжал бежать в тулупе. Видно испугался, а проснуться толком еще не успел. Мы с одним солдатом догнали его в несколько прыжков. Подвели к начальству, обыскали. В карманах две итальянских гранаты и сумка с запасными магазинами к автомату. Два автомата нашли в окопе.

Оказалось, что их рота прибыла на прикрытие железной дороги и именно в то место, куда мы шли. Но их ротный решил дать солдатам отдохнуть, уложив спать в лесничестве, видневшемся через редколесье, и выставил охранение, которое уснуло. История старая и очень поучительная.

Комбат оценил ситуацию мгновенно. Последовала команда, и тут же роты залегли в молодняке, а за спиной у нас развернули четыре миномета. В лесу их поставить было нельзя, маленькая полянка не вмещала больше. Комбат лежал в цепи вместе со всеми справа от меня и чуть на метр впереди. Слева от меня лежал немец, которого мне поручили стеречь. Комбат повернулся ко мне, взял автомат и передал по цепи, чтобы без его команды огня не открывали. А удравший немец уже поднял тревогу. Мы видели, как из лесничества выскакивали немцы и уже разворачивались двумя цепями, охватывая полукольцом то место, где мы находились. Комбат выпустил их ровно на середину разделявшего нас поля и скомандовал: «Огонь», поставив ППШ на автоматическую стрельбу. Ударили минометы и автоматы. Только мой автомат в руках моего начальника пискнул одним патроном. Он тут же открыл затворную коробку, и я увидел, что она забита грязью. Комбат вытащил круглый диск и, полуобернувшись, метнул его в меня. Я отклонился и диск ударил в правое плечо пленного немца. Тот почему-то виновато улыбнулся. Комбат зло выругался.

Немцы все остались на середине поля. Это был умелый удар батальона, организованный опытным командиром. Народ наш преобразился; усталость и сонливость как рукой сняло. Все повеселели, громко разговаривали, и расправленные плечи солдат говорили об уверенности в себе, о вере в командира. Мне было грустно и стыдно. Я тащился в стороне уже с разобранным, почищенным и смазанным автоматом, приглядывая за пленным.

Пришли к железной дороге, пересекли ее в длинной прорези, стали окапываться. Комбат подошел ко мне и нарочито сердитым голосом приказал вырыть Г-образный окоп ему и радисту. Мне показалось, он проверяет меня, мой характер, реакцию. Я сказал ему, что нелепость с автоматом - случайность, что больше такого не будет. Он ответил, что такая случайность в другой обстановке может дорого обойтись, а потом уже шутя добавил: «Выроешь окоп быстро - все прощу». И пошел вдоль цепи. Я взял у кого-то лопату, дал ее пленному, расчертил контуры окопа и показал из кармана шинели рукоятку вальтера. Немец взялся за работу грунт был песчаный и через полчаса он углубился в него по пояс, а я малой лопаткой укладывал бруствер. Поднял глаза и в нескольких десятках метров увидел комбата. Он стоял с замполитом и весело хохотал, глядя на неистовые старания пленного. Вокруг стояла тишина, и казалось, что мы находимся где-то на учениях. Когда окопались, стали кушать. И в этот момент увидели, что по шпалам к нам идут четыре раненых немца с поднятыми руками, таща друг друга. Их допросили и узнали, что они из той группы, которая должна была прикрывать железную дорогу, на которой мы уже сидели. Из их роты осталось в живых всего шесть человек. Два здоровых ушли в тыл, а эти четверо смогли дойти лишь до нас. Прибавив к ним нашего пленного, комбат отправил их на шоссе в сопровождении двух солдат.

...Потом был вечер. Солдаты дремали в окопах, по-прежнему было тихо. Офицеры отошли в редкий лесок у нас за спиной. Комбат позвал меня. Офицеры и весь штаб батальона сидели у маленького костра, напряженно обсуждая ситуацию. Батальон не мог связаться с полком, потерялся в этих лесных массивах. Орудийная стрельба доносилась с той стороны, откуда мы пришли. Наше положение было непонятно и, по-видимому, не только мне. Комбат посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но вдруг спросил тихо, когда и сколько я спал. Я ответил, что в позапрошлую ночь спал часа 2-3. Тогда он велел принести с тачанки один трофейный тулуп ему, а во второй завернуться мне и поспать прямо на тачанке. Так я и сделал.

Проснулся я, когда уже стемнело, подошел к костру. Офицеры снова о чем-то оживленно разговаривали. Спросил у старшины, что нового. Оказалось, послали связных в полк, а радист по-прежнему не может связаться. Комбат сидел на тулупе, опершись спиной о дерево, побритый и свежий, видно, тоже поспал. Шинель и меховая безрукавка расстегнуты, ремни с кобурой лежали рядом. Заместители и адъютант батальона по-доброму глядели на него, а он, улыбаясь, что-то рассказывал из своей прошлой службы. Улыбка у него была добрая, вызывала доверие. Заместители, видно, приняли его в свою семью после дневного эпизода. Никакой натянутости между ними не чувствовалось. Он продолжал свой рассказ, улыбаясь и показывая красивые белые зубы, а когда начинал двигать руками, безрукавка распахивалась, и на груди были видны ордена Красной Звезды и Красного Знамени. Потом он замолчал, подумал, посмотрел на меня и пригласил сесть рядом. Офицеры начали меня о чем-то расспрашивать, но я понял только, что об эпизоде с ППШ он им не рассказал. Мне было стыдно тогда и сейчас, но случай этот был. Комбат спросил меня, не изменил ли я своего мнения об ординарцах. Он был весел, контакт с офицерами придавал ему уверенности в себе и, очевидно, решая начать этот разговор, был уверен, что закончит тот, начатый трое суток назад при майоре Пенкине. Я понял его желание, настроение, четко сознавая, что передо мною боевой офицер и, наверное, я его уже больше чем уважал. Внутренний голос, совесть и разум говорили, что с ним можно быть вместе, что ординарец при нем не холуй, а он не барин, но я уже закусил свои детские удила и попросил отправить меня во взвод ПТР. Комбат помолчал, посмотрел на меня внимательно, изучающе. Все сидевшие у костра молчали, ждали. Потом он начал расспрашивать подробности моей жизни и происхождения. Я рассказал. Все слушали, и я чувствовал, что офицеры хотят мне сказать что-то обидное, видно, и они оскорбились за только что принятого в батальонную семью хорошего человека, но им не позволяло это сделать прежнее, доброе ко мне отношение. А я сидел и ждал, думая, что он вдруг скажет о том, что служил вместе с моим отцом, и тогда я ни за что от него не уйду. Но этого, к сожалению, не случилось. Опять помолчали. Вдруг комбат неожиданно для меня сказал, чтобы я нашел кого-нибудь. Я вскочил, побежал к тачанке, нашел ездового, здорового парня с огромной бородой, и сказал ему, что если он побреется, комбат возьмет его к себе в ординарцы.

Через полчаса молодой симпатичный парень подошел ко мне и попросил отвести его к комбату. Я не узнал его, а ведь он был из Молдавии, из какой-то секты, где бриться запрещено. Оба довольные собой мы стояли перед комбатом. Он послал меня опять в группу резерва, где находились все связные от подразделений.

...Через некоторое время после моего возвращения неожиданно все пришло в движение. То ли радист что-то получил, то ли связные вернулись, но батальон быстро зашагал по просеке вдоль железной дороги. Опять впереди шел комбат со штабом, рядом с ним связные, резерв автоматчиков, а затем поротно. Шли быстро, молча и напряженно. Комбат говорил, что нужно к рассвету «оседлать» какое-то шоссе. Потом железная дорога ушла влево, а наша просека уперлась в реденький лесочек на замерзшем болоте. Лед был непрочный, и мы шли, проваливаясь, еще километров 5-6. Наконец остановились в лесничестве. Рядом было шоссе. Роты отправились занимать оборону.

...Мы рыли ровики вокруг лесничества, готовились к круговой обороне, если вдруг появится такая необходимость. Потом меня позвали к комбату. Он отослал меня снова туда, откуда мы пришли. Надо было срочно из двигавшегося за нами батальонного обоза пригнать на рысях взвод пушек-сорокапяток. Из разговоров в избе я понял, что пришел связной из какой-то роты и доложил, что где-то поблизости слышно движение танков. Подчеркнуто официально я козырнул комбату и вышел. Вокруг непроглядная темень. Как только отошел от строений и людей, жутковато стало, но идти надо. Опять, проваливаясь в болото, я почти бежал в обратную сторону. Автомат взведен, в руке итальянская граната, отобранная накануне у немца, а в правом кармане шинели вальтер.

Когда выбежал на просеку, с правой стороны показалась насыпь железной дороги, и я побежал еще быстрее. Послышался шум обоза, характерный скрип колес, похрапывание лошадей и тихая ругань ездовых. Встретил я их на пересечении железной и шоссейной дорог. Передняя повозка, на которой сидел ездовой и старшина минометной роты, поднималась на насыпь шоссе, а я стоял с правой стороны. Луна то выглядывала из-за туч, то снова пряталась. Вдруг старшина поднял с колен свой автомат и пустил длинную очередь в каких-то людей в белых костюмах, подходивших к подводе слева. Те бросились за насыпь. Я тоже залег за насыпью. Поднялась стрельба, и тут я понял, что если эти в белом немцы, то я лежу в одной с ними цепи. Тихонько сполз с насыпи за деревья и, переходя от одного дерева к другому, увидел пятерых немцев, плотно лежащих спиной ко мне метрах в двадцати. Во мне все дрожало от страха. Но я все же прицелился и дал длинную очередь, потом еще одну и еще... Немцы исчезли в лесу так же быстро, как и появились... Ко мне бежал человек с автоматом в руках. Я его не узнал сразу. Показалось: немец! В голове мелькнуло, что диск автомата пустой, перезарядить не успею. Граната! Выкрутил шарик, почувствовал натяжение шнура, но в это же мгновение луна осветила старшину. Старшина крикнул своим, чтобы не стреляли, поднялся по насыпи. Я пошел за ним. Тут же стоял лейтенант - высокий красивый грузин, командир взвода сорокапяток. Передал ему приказ комбата, он что-то кому-то крикнул в темноту и исчез. Пока я объяснял старшине, как я здесь очутился и что произошло, обоз объехали две сорокапятки, а лейтенант начал расспрашивать в каком направлении ему двигаться. Потом лошади пошли легкой рысью, я вместе с расчетом бежал следом, иногда придерживаясь за ствол или щит пушки. Старшина бежал рядом.

В лесничестве лейтенант доложил комбату о прибытии и тут же увел свои пушки на шоссе, а старшина повел одну роту назад к обозу отбивать его от немцев, переходивших железную дорогу. В суматохе я не понял, что те, которых мы обстреляли, были разведкой двигавшегося за ними подразделения.

Когда во дворе лесничества стало совсем светло, появился лейтенант-артиллерист и, увидев меня, наклонился и с усмешкой сказал, что танки оказались нашими, прошедшими стороной. Я посмотрел ему вслед и отупело думал о том, сколько же километров я сделал сегодня ночью. Лейтенант уходил легкой, почти танцующей походкой веселого лихого человека. Мне и в голову не приходило, что через несколько дней мы снова встретимся с ним, но уже вместо наших танков там будут немецкие.

...За прошедшие после моего ухода из взвода ПТР дни там осталось шесть ружей вместо восьми. Четыре из них комбат распределил по ротам, а два с расчетами во главе со мною держал в своем резерве. Наступали быстро: то разворачивались, то колонной почти бежали по дорогам. ПТР применили несколько раз, но не по танкам, а по автомашинам, тягачам и даже мотоциклам.

Несоблюдение хронологической, суточной точности, смены ночей и дней объясняется то ли прошедшим временем, то ли невероятной усталостью тех дней. Помню три или четыре дома, дорогу мимо них и в нашу сторону мчащихся десятка полтора странных машин: впереди колесо и руль мотоцикла, на гусеничном ходу, в маленьком кузове - спаренные пулеметы, и по два немца бьют во все стороны трассирущими. Батальона нет, он где-то в стороне, а здесь, за домами, только комбат со своим окружением и резервом.

Первую такую машинку ахнули из ПТР. Она ударилась о придорожное дерево и опрокинулась в кювет. Тут же выкатили сорокапятку и расстреляли в упор еще восемь, остальные развернулись и уехали. Комбат подошел к лейтенанту-сорокапяточнику и, смеясь, сказал, что в реляции укажет на уничтожение восьми самоходных установок. Тут же приказал поставить пушку на бугор вправо от дороги. Расчет покатил, поле было вспаханное и не промерзшее глубоко, все увязали по колено. Комбат наблюдал за ними из-за дома, потом обернулся и приказал помочь. Побежал я и один пэтээровец, второй остался с ружьем. Выкатили пушку, спрятали за стожком, лейтенант обернулся к нам и, подталкивая в грудь, смеясь, он все еще был в пылу недавнего боя, сказал, чтобы убирались отсюда быстрее. С грузинским акцентом весело и красиво матюгнулся, махнул на нас рукой и, обернувшись к расчету, дал команду: «К бою!». Мы побежали вниз. Сзади грохнул взрыв. Когда мы обернулись, пушка валялась на боку, расчета не было, оттуда бежал один солдат, как потом выяснилось, подносивший ящик со снарядами. Втроем мы подбежали к домам. Тот, оставшийся артиллерист, прислонился спиной к дому и молча открывал и закрывал рот - не мог вдохнуть. Старшина налил ему в кружку водки. Артиллерист выпил, а затем, взяв из рук старшины кусок хлеба и колбасы, стал есть. Лицо его было каким-то необычно красным. Я смотрел и думал, как помочь. Вдруг, опустив глаза, увидел, что его шинель, весь ее перед, от самого верха до низу забрызгана кровью и крошевом человеческого мяса и костей.

Вспомнил веселого лейтенанта, прошло каких-то 2-3 минуты, голос его еще звучал: «Уходите, уходите...»

Я убежал за угол дома. Меня вырвало какой-то пустотой...

...20 февраля. Утро. Мы быстро идем, вернее, бежим, как сейчас называют, трусцой по дороге среди каких-то перелесков. Стоит тишина, солдаты смеются, шутят и, кажется, что идут учения. Но по озабоченному виду комбата угадывается близкая опасность, которую могут разглядеть только те, кто рядом.

Голова колонны шла напряженно. Дорога делала поворот вправо и втягивалась в большой лес. Как только вошли в лес - увидели завал на дороге и справа от нее. Комбат громко скомандовал развернуться вправо в цепь, сам побежал по дороге, обходя поваленные на нее сосны. Мы - за ним. Пробежали завал, а потом свернули вправо, в лес. Тут же раздалась длинная пулеметная очередь, затем сзади несколько взрывов. Я машинально обернулся на взрывы и увидел, как над завалом в воздухе летят два солдата с растопыренными руками и ногами, опускаясь, как в замедленном кинокадре... Вертикально, стволом вниз торчало противотанковое ружье. В этот момент по завалу начался густой минометный обстрел. Мы пробежали вперед, здесь мины рвались реже. Моих бронебойщиков нигде не было. Рядом со мною лежал сержант-латыш, их у нас было два брата-пулеметчика. Он потерял в суматохе своего брата. Теперь, как и я, все оглядывался. Потом подозвал меня, я подполз. Он показал рукой вперед, что-то сказал и двинулся в ту сторону. Кругом грохотало, щелкали по деревьям осколки.

Мы выползли с ним на небольшой взгорок и оказались на опушке. Сержант раздвинул кусты, посмотрел, затем указал рукой вниз. Я посмотрел и увидел метрах в двухстах, в палисаднике, возле красивого кирпичного дома миномет и четырех немцев, быстро опускающих мину за миной в его ствол. У нас в руках были автоматы. Сержант посмотрел по сторонам, ища кого-нибудь с винтовкой, но мы были здесь одни. Проследив взглядом за его рукой, я увидел прислоненную к сосне немецкую винтовку. Пополз, мелькнула мысль о мине-сюрпризе, но рядом, как по заказу, валялся ранец, каска и пояс с патронташем. Приволок. Сержант спокойно установил прицел, прицелившись, выстрелил. Один немец взмахнул руками, остальные продолжали вести огонь. Сержант опять спокойно, как в тире, перезарядил винтовку и уложил второго. Тогда из дома выскочил офицер. Он прыгнул с крыльца и бросился к машине, которую мы до этого не видели. Остальные метнулись от миномета за ним, вскочили в машину и рванули по дороге. Сержант выстрелил еще раз, но безрезультатно. Одно мгновение было тихо, но тут же, совсем рядом, раздался рев танкового двигателя. Из-за дома сначала показался корпус, а затем ствол короткой пушки, которая выпускала снаряд за снарядом влево от нас, в то место, где было шоссе и завал. Оттуда стали тоже раздаваться орудийные выстрелы. Мы встали и пошли вправо, там слышались офицерские свистки, батальон собирали на опушке.

Собрали всех оставшихся. Из моих четырех с ружьями осталось двое, двух отправили в медсанбат. Они подорвались на заминированном завале. Ранения, к счастью, оказались легкими. От минометного огня раненых было человек десять, убитых - два. Офицеры посовещались, и, развернувшись прямо в лесу, мы начали выходить в поле. Впереди на высоте было два хутора: один слева - 3-4 дома, а второй метров на пятьсот правее - домов 7-8. Прошли полем метров двести, и по нам ударили. С малого хутора - пара пулеметов, а с большого - скорострельные пушки.

Залегли, полежали под огнем, потом дали команду отойти в лес. Комбат уже был в лесу, кого-то материл по рации и был не похож на себя, весь взъерошенный, расстегнутый, шапка сдвинута на затылок. Пару часов мы сидели в лесу. Потом приехали три танка Т-34, из одного вылез командир-танкист, веселый, звания не поймешь, в засаленном комбинезоне. Поздоровался, подначил пехоту и громко, чтобы все слыхали, сказал комбату, что двигаться будет в направлении между хуторами, потом уйдет влево по шоссе. Там у него своя задача. Еще раз как-то даже ласково проматерщинил что-то в адрес пехоты, крикнул, чтобы не отставали, ловко вскочил на башню, словно верхом на коня, и скрылся в люке. Танки зарычали и двинулись из леса, расходясь небольшим веером. Сразу за опушкой была канава с замерзшей водой. Я прыгнул через нее вслед за танком, стараясь быть ближе к машине и, не допрыгнув до другого края, провалился по грудь в воду. Надо ли говорить, что после этого мне очень хотелось быстрей в хутор. Танкисты оказались ловкими ребятами. Там, откуда стреляли пушки, горело 3-4 дома, а на малом хуторе были разбиты два сарая с пулеметными амбразурами. Вдребезги разбили их! Не останавливаясь, танки ушли влево, как и говорил танкист. Мы, человек десять, бежали рядом с комбатом. Уже стояла тишина, а напряжение все не проходило. Вдруг комбат остановился, махнул рукой влево на малый хутор, крикнул, чтобы проверили что там, а сам по проселочной дороге бегом повел батальон к горящим домам.

Мы тихонько обошли дом, подошли к разбитым сараям, как вдруг стукнула дверь и на крыльце появился поляк лет тридцати пяти, в галифе, красивых сапогах, спрашивает, что нам надо. Отвечаем: «Нужны немцы». Поляк говорит, что уже три дня, как немцев нет. Мы переглянулись: что за чудо, а кто же стрелял по нам? Берем поляка с собой, идем опять к сараям. Вдруг в одном из них слышим пистолетный выстрел. Заглядываем - а там три убитых солдата у станкового пулемета и офицер, придавленный балкой перекрытия. Видно, только застрелился...

Обыскали поляка, забрали с собой и пошли к батальону. На окраине хутора люди: старики, женщины. Один старик бросился на нашего поляка, что-то кричит, из-за его волнения мы совсем ничего не можем понять. Потом разобрали: немец он! Грабитель и насильник, сын местного помещика-немца, убивал в этих краях. Мы его еле отбили от разъяренных людей, а когда привели в батальон, там удивились: зачем, мол, отбивали? И это тоже была война...

...Наши уже окапывались на противоположном скате высоты. Я попросил своих бронебойщиков вырыть и мне ровик, а сам пошел к горящему дому обсушиться. Уже темнело. Поставил ППШ к столбику, снял шинель и повесил на этот же столбик, а пистолет (до сих пор не пойму зачем) достал из кармана шинели и сунул за пояс брюк под гимнастерку. Разогрелась на мне мокрая одежда. Уже печет. Хотел снять гимнастерку, расстегнул рукава, воротник. Вдруг вижу, ко мне приближается ... тот самый немец с хутора! На земле лежит жердь от изгороди, и он то на нее, то на меня поглядывает. Как потом выяснилось, прозевал его солдат, которому поручили охрану. Я к автомату, вижу, что не успею. Он - за дубину. Только после третьего или четвертого выстрела я сообразил, что стреляю из вальтера... Как я его доставал из-за пояса, снимал с предохранителя... ничего не помню. Прибежали солдаты, пришел комбат, послушал разговоры, попросил показать пистолет, спросил запасную обойму, потом все вместе положил в боковой карман шинели.

- Ты, видно, в сорочке родился! - сказал комбат и ушел по своим делам.

В представленой статье изложена точка зрения автора, ее написавшего, и не имеет никакого прямого отношения к точке зрения ведущего раздела. Данная информация представлена как исторические материалы. Мы не несем ответственность за поступки посетителей сайта после прочтения статьи. Данная статья получена из открытых источников и опубликована в информационных целях. В случае неосознанного нарушения авторских прав информация будет убрана после получения соответсвующей просьбы от авторов или издателей в письменном виде.

e-mail друга: Ваше имя:


< 2019 Сегодня < Апр >
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     
Сотрудничество
Реклама на сайте



Реклама