Site map 1Site map 2Site map 3Site map 4Site map 5Site map 6Site map 7Site map 8Site map 9Site map 10Site map 11Site map 12Site map 13Site map 14Site map 15Site map 16Site map 17Site map 18Site map 19Site map 20Site map 21Site map 22Site map 23Site map 24Site map 25Site map 26Site map 27Site map 28Site map 29Site map 30Site map 31Site map 32Site map 33Site map 34Site map 35Site map 36Site map 37Site map 38Site map 39Site map 40Site map 41Site map 42Site map 43Site map 44Site map 45Site map 46Site map 47Site map 48Site map 49Site map 50Site map 51Site map 52Site map 53Site map 54Site map 55Site map 56Site map 57Site map 58Site map 59Site map 60Site map 61Site map 62Site map 63Site map 64Site map 65Site map 66Site map 67Site map 68Site map 69Site map 70Site map 71Site map 72Site map 73Site map 74Site map 75Site map 76Site map 77Site map 78Site map 79Site map 80Site map 81Site map 82Site map 83Site map 84Site map 85Site map 86Site map 87Site map 88Site map 89Site map 90Site map 91Site map 92Site map 93Site map 94Site map 95Site map 96Site map 97Site map 98Site map 99Site map 100Site map 101Site map 102Site map 103Site map 104Site map 105Site map 106Site map 107Site map 108Site map 109Site map 110Site map 111Site map 112Site map 113Site map 114Site map 115Site map 116Site map 117Site map 118Site map 119Site map 120Site map 121Site map 122Site map 123Site map 124Site map 125Site map 126Site map 127Site map 128Site map 129Site map 130Site map 131Site map 132Site map 133Site map 134Site map 135Site map 136Site map 137Site map 138Site map 139Site map 140Site map 141Site map 142Site map 143Site map 144Site map 145Site map 146Site map 147Site map 148Site map 149Site map 150Site map 151Site map 152Site map 153Site map 154Site map 155Site map 156Site map 157Site map 158Site map 159Site map 160Site map 161Site map 162Site map 163Site map 164Site map 165Site map 166Site map 167Site map 168Site map 169Site map 170Site map 171Site map 172Site map 173Site map 174Site map 175Site map 176Site map 177Site map 178Site map 179Site map 180Site map 181Site map 182Site map 183Site map 184Site map 185Site map 186Site map 187Site map 188Site map 189Site map 190Site map 191Site map 192Site map 193Site map 194Site map 195Site map 196Site map 197Site map 198Site map 199Site map 200Site map 201Site map 202Site map 203Site map 204Site map 205Site map 206Site map 207Site map 208Site map 209Site map 210Site map 211Site map 212Site map 213Site map 214Site map 215Site map 216Site map 217Site map 218Site map 219Site map 220Site map 221Site map 222Site map 223Site map 224Site map 225Site map 226Site map 227Site map 228Site map 229Site map 230Site map 231Site map 232Site map 233Site map 234Site map 235Site map 236Site map 237Site map 238Site map 239Site map 240Site map 241Site map 242Site map 243Site map 244Site map 245Site map 246Site map 247Site map 248Site map 249Site map 250Site map 251Site map 252Site map 253Site map 254Site map 255Site map 256Site map 257Site map 258Site map 259Site map 260Site map 261Site map 262Site map 263Site map 264Site map 265Site map 266Site map 267Site map 268Site map 269Site map 270Site map 271Site map 272Site map 273Site map 274Site map 275Site map 276Site map 277Site map 278Site map 279Site map 280Site map 281Site map 282Site map 283Site map 284Site map 285Site map 286Site map 287Site map 288Site map 289Site map 290Site map 291Site map 292Site map 293Site map 294Site map 295Site map 296Site map 297Site map 298Site map 299Site map 300Site map 301Site map 302Site map 303Site map 304Site map 305Site map 306Site map 307Site map 308Site map 309Site map 310Site map 311Site map 312Site map 313Site map 314Site map 315Site map 316Site map 317Site map 318Site map 319Site map 320Site map 321Site map 322Site map 323Site map 324Site map 325Site map 326Site map 327Site map 328Site map 329Site map 330Site map 331Site map 332Site map 333Site map 334Site map 335Site map 336Site map 337Site map 338Site map 339Site map 340Site map 341Site map 342Site map 343Site map 344Site map 345Site map 346Site map 347Site map 348Site map 349Site map 350Site map 351Site map 352Site map 353Site map 354Site map 355Site map 356Site map 357Site map 358Site map 359Site map 360Site map 361Site map 362Site map 363Site map 364Site map 365Site map 366Site map 367Site map 368Site map 369Site map 370Site map 371
english


 
 

О нас | О проекте | Как вступить в проект? | Подписка

 

Разделы сайта

Новости Армии


Вооружение

Поиск
в новостях:  
в статьях:  
в оружии и гр. тех.:  
в видео:  
в фото:  
в файлах:  
Реклама

Артиллеристы
Отправить другу

Кобылянский Исаак Григорьевич (гвардии лейтенант). Это случалось в нашем полку.

О воинской доблести и самоотверженном труде участниц Великой Отечественной войны написано немало. По роду моей службы на войне (командир взвода 76-мм пушек) почти никого из однополчанок я не видел при исполнении их должностных обязанностей, но встречался с ними и многое знаю об их фронтовой жизни. Решил поделиться своими воспоминаниями. По этическим соображениям фамилии большинства упоминаемых ниже однополчан изменены. Имена и фамилии Ольги Мартыновой и Владимира Тетюкова - подлинные.

Трудной была судьба женщин в нашем полку, как, наверное, и в других пехотных частях. Из-за отсутствия автотранспорта почти всем нашим "фронтовым подругам" приходилось наравне с солдатами совершать долгие марши, по 30-40 километров за ночь. Вместе с нами они мёрзли и мокли, рядом с нами, когда удавалось, отогревались и просыхали у костра. Было их в полку немногим более двадцати: телефонистки, врач, медсёстры и санитарки, две машинистки.

Большая часть "подруг" попала в полк после окончания краткосрочных курсов медсестёр или связисток. Лишь старший врач санроты Вера Михайловна Пенкина перед войной окончила медицинский институт и была мобилизована как дипломированный врач.

Почему шли девушки в армию, на фронт? Было на это, думаю, несколько совершенно разных причин. Некоторыми руководили патриотические мотивы, другим надоели лишения, на которые был обречён тыл. Существовал ещё один, несомненно серьёзный мотив: мужчины в тылу стали редкостью, а на фронте можно было запросто найти своего суженого или хотя бы "временного мужа".

Наименее опасными для жизни, если позволительно говорить о безопасности на фронте, местами службы девушек были штаб полка (на должностях машинистки или телефонистки) и полковая санитарная рота (от врача до санитарки). Самой серьёзной опасности подвергались девушки, служившие в санитарных взводах батальонов, те, кто перевязывал раненых на поле боя, кто выносил их, беспомощных (и таких тяжёлых!), из-под огня противника. Здесь девушки были редкостью, большинство санитаров составляли пожилые мужчины.

Попадая в такое место, как наш полк, каждая девушка с первой минуты становилась предметом откровенного вожделения десятков, если не более, изголодавшихся по женщинам мужчин. Редкой случалось остаться без партнёра, ещё реже были те, кто отказывались от сожительства по моральным соображениям.

У нас в полку я знал лишь одну девушку, которая принципиально отвергла множество предложений, не поддалась домогательствам, не испугалась угроз. Это была восемнадцатилетняя белокурая Оля Мартынова, ростовчанка. Небольшого роста, пухленькую и голубоглазую, её, если бы не солдатская одежда и кирзовые сапоги, можно было принять за школьницу-старшеклассницу. Как-то ранней осенью 1943 года, когда мы совершали долгие марши по степным дорогам Запорожской области, я оказался рядом с Олей, и у нас завязалась неторопливая откровенная беседа. В наш полк Оля попала весной, а до этого, как я теперь узнал, она закончила годичные курсы медсестёр, на которые поступила из патриотических побуждений летом 1941 года после окончания средней школы. Её родители оставались в оккупированном Ростове, и лишь недавно от них пришло первое ответное письмо, полное надежды на скорое возвращение дочери. Оля рассказала мне о бесконечных домогательствах и принуждениях к близости, которые она испытала с момента прибытия в полк. "Но я всем отказывала, ведь не за этим же я пошла на фронт", - очень мило картавя, делилась со мной эта не похожая на всех других, абсолютно наивная девочка. Неуступчивость обошлась ей очень дорого - её единственную направили в стрелковый батальон медсестрой санитарного взвода.

Полгода судьба хранила Олю, но когда в октябре мы начали штурмовать Пришибские высоты, что рядом с Токмаком, осколок снаряда пронзил грудь девушки, мгновенно оборвав её жизнь. Так случилось, что мои орудия отстали от пехоты, ожидая пока сапёры сделают небольшую насыпь для прохода через противотанковый ров. Когда мы тронулись, я увидел, как внизу, на дне рва, двое солдат укладывают на носилки чьё-то залитое кровью бездыханное тело. Вглядевшись, я узнал Олю. Санитары рассказали, что она погибла, спеша на помощь раненому.

Иначе складывались судьбы других моих однополчанок. Я не о том, что они остались живы, было у нас два случая, когда девушек ранило. Речь о другом: многие становились "полевыми походными жёнами" (сокращённо - ППЖ) моих однополчан, как правило, офицеров. Приятель, служивший в штабе полка, рассказывал, что прибывавших к нам женщин часто сначала представляли командиру полка, его заместителю и начальнику штаба. По результатам "смотрин" и короткого собеседования определялось, куда (это нередко означало, к кому в постель) направят служить новую однополчанку. Если высокий начальник был в данный момент "холостяком" и почувствовал, что сумеет сделать её своей ППЖ, то он приказывал будущему номинальному командиру новоприбывшей: "Зачисли в свой штат и отправь в моё распоряжение". Обычно от такой судьбы не отказывались, соглашались охотно, хотя разница в возрасте часто достигала четверти века. Редкую останавливало также семейное положение и наличие детей у будущего покровителя. Было наперёд ясно, что с точки зрения безопасности и быта ППЖ командира будет в привилегированном положении. Совершая выбор, девушка питала надежду стать в конце концов законной женой этого человека и, как могла, старалась завоевать его сердце. Мне известно несколько случаев, когда ППЖ добивались своего, но чаще они оказывались покинутыми и, как правило, оставались одинокими до конца дней.

Не всегда, однако, девушки покорно подчинялись выбору начальства и принимали заманчивые предложения. Бывало, поступая по велению сердца, они выбирали себе офицера рангом пониже, хотя это грозило неприятными последствиями. Вот какой "военно-полевой любовный треугольник" сложился и существовал довольно долго в нашем полку.

Летом 1943 года прибыла к нам телефонистка Тася. На "смотринах" она приглянулась начальнику штаба полка майору Бондарчуку, и он, направляя эту стройную весёлого нрава девушку в первый батальон, предупредил, что Тася будет "обслуживать" его лично. Первое время так оно и было. Но вот случилось, что Бондарчук убыл на несколько дней, кажется, в штаб армии, и Тася провела эти дни в расположении батальона. Здесь она поближе познакомилась с заместителем командира батальона старшим лейтенантом Иваном Савушкиным. Невысокий, круглолицый, простоватый на вид, он был лет на десять моложе майора. Видно, чем-то он пришёлся Тасе по душе, так как на второй день они уже были неразлучны, и Тася не сводила влюблённых глаз со счастливого старшего лейтенанта. "Медовая неделя" пролетела для них, как одно мгновенье. Когда возвратился Бондарчук, Савушкин попытался договориться с ним о "переподчинении" Таси, но это вызвало лишь вспышку ярости и поток угроз начальника штаба. Теперь Тасе приходилось навещать Бондарчука "по долгу службы", но время от времени ей удавались тайные встречи с Ваней "по велению сердца". Ревнивый и мстительный майор узнавал об этих встречах, но не всегда мог помешать им. И он отыгрывался на Савушкине, благо, служебное положение предоставляло для этого богатые возможности. Быть заместителем командира стрелкового батальона на фронте - одна из самых трудных и смертельно опасных офицерских должностей. Савушкин был известен в полку как добросовестный труженик войны. Мне он навсегда запомнился сидящим с прижатой к уху телефонной трубкой в расщелине скалы под Севастополем. Здесь располагался КП батальона. Путь к расщелине находился под прицелом немецких пулемётов, о чём свидетельствовали несколько трупов наших воинов, убитых при попытке пробраться на КП в светлое время. За день Савушкину приходилось не раз уходить в роты или в штаб полка, и он безропотно и добросовестно исполнял свои нелёгкие обязанности. Таким он был всю войну. Спустя тридцать лет я увидел располневшего и полысевшего Ивана Петровича на встрече ветеранов-однополчан. Меня поразило, что к его груди был прикреплён лишь один, да и то самый скромный боевой орден - "Красная звезда". Для тех, кто знал, как воевал Савушкин, это казалось недоразумением, особенно заметным в кругу ветеранов, отмеченных многочисленными орденами и медалями. Я без обиняков спросил, не внуки ли затеряли дедовы ордена, на что получил горький ответ: "Нет, это Бондарчук, ... его мать, так отомстил за то, что Тася меня полюбила. Он запретил строевой части оформлять на меня представления к наградам и к повышению в звании. Так я и закончил войну, как начинал, - старшим лейтенантом". Добавить к этой истории мне нечего, так как совершенно не помню, что произошло потом с Тасей. Знаю лишь, что женой Савушкина она не стала.

Своеобразно повела себя, прибыв в полк, капитан медицинской службы Вера Пенкина, привлекательная девушка лет двадцати пяти, москвичка. Обладая достаточно высоким воинским званием и сильным характером, она держалась независимо и начала с того, что с ходу отвергла несколько предложений "руки и сердца", исходивших от верхушки полка. Осмотревшись, Вера Михайловна сама выбрала "друга фронтовой жизни". Им стал тридцатилетний командир миномётной батареи старший лейтенант Всеволод Любшин. Хорошо сложённый, кареглазый симпатичный мужчина, он происходил из кубанских казаков, до войны жил в Казахстане, преподавал военное дело в средней школе. Когда я, бывало, встречал эту уверенную в себе жизнерадостную пару, всегда казалось, будто они созданы друг для друга.

Вера Михайловна (она приучила всех офицеров полка обращаться к ней по имени и отчеству) не прогадала с выбором друга. Всеволод создал ей почти идеальные, по фронтовым условиям и его возможностям, удобства существования. В распоряжении командира батареи имелось несколько повозок, одна из которых во время ночных переходов зачехлялась брезентом и служила Вере спальней. О такой роскоши в своей санроте она могла бы только мечтать, тем более, что время от времени в повозку ненадолго забирался "согреться" (или "отдохнуть") её покровитель. Вера Михайловна была темпераментной особой, так что ездовые и шагавшие рядом с повозкой солдаты батареи на слух легко догадывались о том, что происходит под брезентовым покровом.

Когда мы находились во втором эшелоне, и если в санроте всё было спокойно, Вере удавалось проводить целые дни в расположении полковых артиллеристов (командиры наших батарей были друзьями, и мы всегда располагались рядом). Здесь она могла насладиться вкусной, по её заказу приготовленной едой, выпить наравне с мужчинами "наркомовской" водки или какого-нибудь трофейного напитка. Подвыпив, Вера Михайловна "дурела", часто становилась обозлённой, вовсю сквернословила. До сих пор сержусь на неё за поступок "под градусом" в январе 1945 года, когда мы остановились на сутки в каком-то прусском имении.

За предшествовавшие полгода нам удалось собрать в Литве, Латвии и Восточной Пруссии небольшую коллекцию патефонных пластинок с хорошими мелодиями. Её главную ценность составляли песни в исполнении русских эмигрантов. Наряду с знаменитыми шлягерами Петра Лещенко, у нас были записи неизвестных доселе Ивана и Люси Донцовых ("Позаростали стёжки-дорожки") и исполнителя пародийных романсов Борисова ("Пожалей же меня, дорогая"). Как только случался спокойный часок, заводили патефон и с наслаждением по многу раз слушали "свою" музыку. И патефон, и пластинки находились в общей собственности обеих батарей. И вот, вечером после коллективного возлияния в просторном особняке, Вера Михайловна учинила Севе громкий скандал и, чтобы почувствительнее досадить ему, схватила наше сокровище - стопку пластинок и изо всей силы шмякнула оземь. (В эти секунды мы все оцепенели и выглядели, наверное, как персонажи гоголевской "немой сцены". Только Любшин, протянув руки к своей ППЖ и пытаясь её успокоить, бормотал: "Вера, стой, Вера, стой...").

О некоторых нравах, царивших на фронте, свидетельствует событие, происшедшее с участием Веры и Всеволода в одну из мартовских ночей 1945 года. В этот период мы готовились к штурму Кенигсберга, назначенному на начало апреля. Полк размещался в лесу, и жили мы в хорошо оборудованных землянках.

Примерно за месяц до события, о котором хочу рассказать, к нам прибыл очередной новый командир полка. Это был рослый, под 190 см, черноволосый скуластый мордвин подполковник Купцов. Спустя день-два после его появления пошли разговоры, что подполковник прибыл не один: в его землянке безвыходно обитает пышнотелое существо женского пола (лица её никто не видел). У входа в землянку всегда стоял автоматчик, так что никаких подробностей о подруге Купцова в полку не знали. (Это, кстати, ещё один вариант женской доли на фронте - ППЖ-затворница).

Знакомясь поочерёдно с подразделениями полка, Купцов побывал и в санроте. Там он не мог не обратить внимания на изящную симпатичную Пенкину, которая в качестве старшего врача, приветливо улыбаясь, представляла важному посетителю весь медицинский персонал и со знанием дела отвечала на вопросы. Судя по тому, что произошло после смотра санроты, Вера Михайловна произвела на командира полка сильное впечатление. На следующие сутки, около полуночи Рубцов из своей штабной землянки позвонил в санроту и передал распоряжение: капитану медслужбы Пенкиной немедленно прибыть в штаб, для её сопровождения к вам направляется связной командира полка. Вера Михайловна, естественно, ночевала у Севы, так что, не обнаружив её в санроте, связной долго блуждал по лесу, пока нашёл место расположения миномётчиков. Добравшись наконец до землянки Любшина и разбудив её хозяина, связной несколько раз повторил недоумевавшему командиру батареи, кого и куда вызывают. Минут через десять вышедшие из землянки Сева с Верой последовали за связным.

У входа в штабную землянку Купцова, которую охранял автоматчик, связной попросил их подождать, сам вошёл и через минуту вернулся со словами "Приказано войти только гвардии капитану". Вера пошла в землянку, а Всеволод закурил и, нервничая, стал расхаживать взад-вперёд, не удаляясь от автоматчика больше, чем на десять метров. Выбросив окурок "Беломора", он начал раскуривать вторую папиросу, но в это время из землянки раздался вопль "Сева!" Любшин вмиг расстегнул кобуру и достал пистолет, плечом оттолкнул автоматчика и ворвался в землянку. Направив пистолет на Купцова, он взял за руку растрёпанную Веру и вместе с ней покинул логово несостоявшегося насильника. (О подробностях случившегося Всеволод рассказал мне спустя тридцать лет, во время юбилейной встречи ветеранов дивизии в Севастополе. Тогда же он вспоминал, что Купцов не простил ему своего поражения, но мстить начал, когда война уже закончилась).

"Военно-полевой роман" Любшина и Пенкиной завершился за три недели до конца войны. Втайне от Всеволода Вера Михайловна оформила документы на увольнение в запас и, когда всё было готово, сказала ему: "Севушка, спасибо, дорогой, за всё, что ты дал мне в эти годы, спасибо за твою любовь! Но, милый, ты должен понять, что мы с тобой - не пара для жизни на 'гражданке'. Ты найдёшь своё счастье, а я - своё. Прощай, Севушка, и будь счастлив!" Многие, в том числе и я, были ошеломлены неожиданным финалом, сочли её поступок чуть ли не предательством. А ведь, пожалуй, она была права.

Нелёгкая судьба досталась медсестре санроты Ане Корнаковой. Во время переформировки дивизии в Башкирии нам представили её в качестве закреплённого за батареей представителя санроты. Она действительно часто навещала нас. О сердечных делах этой двадцатилетней невысокой, но ладно скроенной девушки я узнал спустя полгода, когда она была влюблена в недавно прибывшего начальника артиллерии полка красавца-капитана Василия Карпова. Был ли он у Ани первым, не знаю. Вскоре в полк прибыла симпатичная машинистка киевлянка Майя, и Карпов перестал обращать внимание на Аню. Горько ей было ощущать себя брошенной, но длилось это недолго. Обида на любимого человека, без раздумий отставившего её, постепенно проходила, тем более, что на Аню обращали внимание многие.

Первым, после Василия, Аниным "другом" был командир стрелковой роты (фамилии не помню), но его через месяц ранило, а затем она надолго сошлась с командиром другой роты, типичным солдафоном Ремизовым, главными достоинствами которого были зычный голос и умение много выпить, не пьянея. Анины невезения продолжались: летом 1944 года она заболела сыпным тифом. Из госпиталя Аня возвратилась остриженной наголо, жаль было на неё смотреть. Но как только волосики на голове немного отросли, стало заметно другое: Аня - беременна. И вот она уже покидает фронт, едет к маме рожать. (Это напоминало бытовавший у нас анекдот из серии "Армянское радио отвечает". Вот его подлинный текст: "Нас спрашивают, в чём разница между авиабомбой и фронтовичкой? Отвечаем: бомбу начиняют в тылу и отправляют на фронт, а с фронтовичкой всё наоборот").

Главные Анины страдания начались с момента приезда в родную деревню на Калининщине. (Её письмо-исповедь я получил в 1968 году, когда случайно узнал адрес однополчанки и написал ей короткое приветственное письмо). В первую же минуту встречи мать протянула дочери недавно полученное письмо от Ремизова. Сообщая о скором возвращении Ани, автор письма решительно отказался от возможного отцовства, ссылаясь на то, что "у неё таких, как я, были десятки, а я вообще очень давно с ней дела не имел". Аня была потрясена подлостью своего недавнего сожителя, но природа продолжала действовать по своему расписанию, и вскоре в доме Корнаковых появился малыш.

Когда ребёнку исполнилось три года, и он несколько раз спросил у Ани об отце, она собрала вещички и на последние деньги отправилась с сыном в село, где жил с новой семьёй Ремизов и куда она до этого уже посылала безответные письма. Как и следовало ожидать, их не впустили даже на порог ремизовского дома. Возвращаться к матери Аня не решилась и осела в Калинине, работала медсестрой в госпиталях, а к старости - медработником в детском саду. В 1950 году вышла замуж, казалось, обрела счастье, но муж, инвалид войны, через три года умер.

В двух случаях фронтовая любовь моих однополчан завершилась образованием благополучных семей. Один из этих браков имел предысторию. Молодой, довольно интересный, по фронтовым меркам - рафинированный интеллигент, врач полковой санроты Николай Дудников был неравнодушен к медсестре харьковчанке Жене Лифнер, и она была близка к тому, чтобы ответить взаимностью. Однако, на беду Николаю, Женя понравилась начальнику нашей строевой части (отдела кадров) капитану Станиславу Казинскому, жена которого погибла в оккупации. Капитан решил избавиться от конкурента. Пользуясь своими возможностями, он добился того, что Дудникова перевели на более высокую должность в медсанбат дивизии. Теперь оставалось завоевать Женино сердце. На это ушло несколько месяцев. После войны Казинские благополучно жили в Черновцах, он заведовал отделом культуры и искусств облисполкома, Женя работала медсестрой. В 1969 году Казинский перешёл на более "наваристую" работу (в системе промкооперации), но уже через год за неумеренное пристрастие к "навару" оказался на скамье подсудимых и был приговорён к 10-ти годам тюремного заключения (его пять орденов Красной звезды, Женины хлопоты и коллективные ходатайства ветеранов-однополчан не смягчили суровости приговора).

Вторая семья (делопроизводителя строевой части Григория Донченко и старшей медсестры Жени Дмитриевой) существовала в Калуге вполне благополучно.

Должен рассказать и о другом. Были случаи, когда из-за присутствия женщин на фронте (но никак не по их вине!) случалась беда.

Вспомним затянувшийся ночной марш на подходе к хутору Вишнёвому на Донбассе в августе 1943 года. Расскажу о нём подробнее.

В эту ночь колонна полка часто останавливалась, на каждом скрещении дорог сонное начальство долго разбиралось, по какому пути следовать дальше. Томительные, иногда до получаса, остановки происходили из-за того, что на марше эти начальники лежали в повозках со своими ППЖ, а чины пониже, не знавшие толком маршрута, опасались прерывать в неподходящий момент любовные утехи начальников. Солдаты, вынужденные подолгу стоять в колонне и догадывавшиеся о причинах остановок, роптали. В один из таких моментов возмутился обычно спокойный командир первого орудия моего взвода (оно было единственным в те дни, так как второе ремонтировали полковые арттехники) тридцатилетний Владимир Тетюков. Этот бывалый воин прибыл к нам более года назад, его уважали за храбрость, рассудительность и добрый нрав. И вот теперь чаша терпения Владимира переполнилась, и он от души произнёс: "Запомните, хлопцы, мои слова - не видать России победы, пока в армии будут бабы".

Этот злополучный переход завершился, когда солнце уже стояло высоко, и немцы поэтому застали наш полк врасплох. Я подробно рассказывал о неравной дуэли нашей пушки с группой немецких танков и самоходок, о том, как погиб Тетюков. Не сбылось его последнее пророчество, Россия увидела Победу, а вот храброму воину не довелось, он погиб через несколько часов после своего предсказания. И косвенной причиной его гибели действительно были "бабы". Приди мы в Вишнёвый до рассвета, успела бы пехота окопаться, не было бы нужды идти артиллеристам на смертельный риск, и храбрый воин мог бы уцелеть.

Не хотелось бы создать у читателя впечатление о том, что в нашем полку женщины были заняты одной лишь любовью или, как теперь говорят, сексом.* Нет, почти все они, особенно врачи, медсёстры, санитарки, пренебрегая опасностью и не считаясь с усталостью, днём и ночью добросовестно, а подчас героически выполняли свои нелёгкие обязанности. А ведь нашим боевым подругам (какими только прозвищами, от снисходительных и ласковых до обидных и оскорбительных, их не наделяли однополчане!) приходилось терпеть и такие лишения, которых не знали мужчины. Осмелюсь напомнить, что, помимо особых неудобств в известные периоды жизнедеятельности женского организма, для фронтовичек нашего полка, почти всегда находившихся в окружении сотен мужиков, существовала даже такая прозаическая проблема, как, простите, "сходить до ветру", особенно, когда мы находились в чистом поле.

В общем, за редкими исключениями, женщинам на фронте, особенно в пехоте, приходилось невероятно тяжело. Так что теперь, встречая незнакомую участницу войны, я мысленно отвешиваю ей низкий поклон не только за её личный (мне не известный) вклад в нашу победу, но и за те лишения, которые она заведомо испытала на фронте. И мне вовсе нет дела до тех амурных приключений, что, возможно, с ней случались в далёкие годы её молодости.

Показать источник
Автор: Кобылянский Исаак Григорьевич
Просмотров: 764

Комментарии к статье (0)

В представленой статье изложена точка зрения автора, ее написавшего, и не имеет никакого прямого отношения к точке зрения ведущего раздела. Данная информация представлена как исторические материалы. Мы не несем ответственность за поступки посетителей сайта после прочтения статьи. Данная статья получена из открытых источников и опубликована в информационных целях. В случае неосознанного нарушения авторских прав информация будет убрана после получения соответсвующей просьбы от авторов или издателей в письменном виде.

e-mail друга: Ваше имя:


< 2017 Сегодня < Май >
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    
Сотрудничество
Реклама на сайте




Реклама